Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Стрельчиха зарделась. Темный румянец густой волной окатил ее щеки.
— Я! — вызывающе сказала она. Искры сверкнули в ее глазах и скрылись за ресницами.
— Что же, забыла меня? — спросил Разин.
— А я ныне мужня жена! — бойко ответила Маша, но голос ее задрожал.
— На что тебе муж! — возразил атаман, даже и не спросив, за кого она вышла.
— Как — на что! Муж — он муж! — оправившись, усмехнулась стрельчиха. — Детей ему стану рожать!
— Покину я Астрахань скоро, — сказал Степан, уже уверенный в том, что каждое слово его западает ей в сердце. — Ты загодя приходи на мой струг. Караульный казак тебя впустит
— Сам ведь знаешь, — шепнула она, взглянув ему прямо в глаза.
Степан возвратился на свой струг. Он сказал караульному впустить в шатер Машу, беречь ее.
На другой день приехал.
— Здесь?
— Не была, атаман, — потупясь, ответил караульный, словно от него зависело сделать так, чтобы Маша пришла.
И что-то случилось вдруг со Степаном, что он смертельно затосковал по ней. В тот же день к вечеру он снова наведался, не появилась ли Марья. Он не говорил о ней никому больше, но ходил и ездил по астраханским улицам, разыскивая ее в толпах прохожих.
— Степан Тимофеич, в верховьях народ тебя дожидает, — говорил ему Ус. — Не давать бы боярам времени войско собрать, скорее бы грянуть в верховья. Оставим тут казаков, чтобы город держать, а сами пойдем на Саратов, Самару. Ведаешь ты, сколь народу пристанет на пахотных землях!
И все уж как будто было готово к походу, но Степан Тимофеич не мог одолеть разгоревшейся страсти, покинуть Астрахань и уйти. Он искал причин для отсрочки похода то в болезни Василия Уса, словно тот должен был вот-вот на днях исцелиться от своего недуга, то в том, что дует верховой ветер и придется идти на веслах.
Каждый день приезжал он из города к Волге, подымался на струг, спрашивал караульного и, мрачный, тревожный, в досаде соскакивал в челн…
— Степан Тимофеич, аль в Астрахань хочешь боярское войско наждать на себя? Аль битвы с боярами устрашился?! — приступил к нему Ус. — Али, может, опять отрекаешься мужиков, то скажи. Я и сам, без тебя, со своими пойду в верховья. Мы ведь письма послали крестьянам, звали вставать на бояр. А теперь что же, сами под кочку?!
Степан, может быть, и еще искал бы повода для проволочки, но в эти дни казаки стали все чаще жаловаться на болезнь лошадей. Явился Еремеев, который стоял со своими конными и с табунами коней за Волгой.
— Батька, когда не хочешь без едина коня остаться, то надо отселе наскоре нам уходить; в траве, что ли, вред какой — что ни день кони падают!.. Которые были с конями в степи пастухи — и тоже хворают…
— Сколь же коней пало?
— Не мене с триста.
Степан привскочил.
— Да что ж ты, дитя, что ли, малое, Митька?! Какая же будет война без коней! Триста коней пало, а ты лишь теперь спохватился! Чего же ты до сих пор дожидал?!
— Помнишь, батька, Мурза осерчал на Василия. На прощанье кричал, что нам все равно на тех конях не ездить. А своих-то покинул, каких привел тебе в дар… С них началось… На них порча была, они первыми пали. Да поветрие, знать, на траву перешло, и ныне у нас не менее — с тысячу лошадей недугует. Мыслю, одно нам спасенье: угнать их в другие степи, на новые травы…
Перед угрозой остаться без конницы атаман позабыл свою страсть и тоску. В последний раз он проехал по улицам города и объявил наутро поход…
Все было готово, осталась последняя ночь. С рассветом челны и струги покидали низовья Волги. Но в эту самую ночь Василии совсем расхворался и
Степан сидел с вечера у него, осторожно старался отговорить его от похода. Ус и сам понимал, что ему не идти…
— Ты, Вася, Астрахань-город не любишь, знаю. А все же не кинь его. Астрахань — наша опора. В чьих руках я ее оставлю? Живи тут. Береги, держи ее крепче. Да Федор тебе пособит, вдвух держите, — говорил Степан Тимофеевич. — Прослышите, бьют нас, — все же, пока я вас сам не покличу, сидите тут, не лезьте ко мне на подмогу. Крепок тут город, велик. И море запрешь от бояр. Коли побьют меня воеводы, то и я сюда приберусь. Тут станем новые силы копить… Богдана на Украине паны не раз побивали, и хан изменял ему. Ну, кажись-кажись, вовсе конец. Ан кусок земли оставался, где отдышаться, оправиться можно. Оправимся — снова грянем…
— Чего-то ты, как перед смертью, заветы даешь, Степан! — покачал головою Ус, лежавший рядом с Разиным на ковре. Он приподнялся на локоть. — С таким-то сердцем, Степан Тимофеич, не ходят в дорогу, а то ведь и вправду тебя побьют!..
Ус потянулся к кувшину, налил вина в кубок, но рука не держала тяжести, он пролил вино на скатерть, расстеленную среди ковра. Федор Шелудяк, бывший третьим в этой ночной беседе, схватил горсть мелкой толченой соли, поспешно засыпал пятно.
— Дай-ка я наливать стану лучше, — с досадой сказал он Усу.
Василий молча отдал ему кувшин.
— Я с легкой душой выхожу на Волгу, Лавреич, — возразил атаман. — А все же надолго мы расстаемся. Мало ли что впереди. Не впервой мне с дворянами биться: на Украине бил их. Силы в проклятых много. Казны у них много, пушек, мушкетов. Не сразу-то их одолеешь. А к нам-то народ без ружья идет. Людей бы хватило, а ружей где взять? Народ приходить к вам станет — вы всех принимайте, копите людей. К ружью обучайте. Кто лишний — ко мне в верховья их шлите… Да еще ты, Василий, за своими гляди: ковры азиатские дюже полюбят, скатерти шитые. Иному ведь скатерть станет и друга дороже…
Шелудяк покосился на кучку соли, которой засыпал пятно, покраснел.
— Про меня ты, батька? — спросил он.
— А хотя про тебя, — согласился Разин. — Другой ведь в лаптищах к тебе приберется, Федор. Ведь ты атаман. К тебе всякие люди пойдут. А ты устрашишься: ковры, мол, загадят — в сенцы лишь пустишь!.. Таков атаман от народа ушел, во дворяне залез!..
— Я мужик, Степан Тимофеич, мужицкого званья не гнушаюсь, а что живу в воеводском доме… — вспыхнул Василий.
— Не про тебя я, Василий! Я Федьке сказал. Вижу, он полюбил ковры-то!.. И ты не мужик уж больше, Василий. Ныне ты атаман великого Астраханского казачьего войска. Буде послов к тебе кто пришлет — и ты принимай атаманским обычаем: пусть тебя под руки есаулы к послам ведут, впереди бунчук несут, брусь на подушке… Шапки первый перед послами не скидывай, ног не труди, сиди, без нужды не вставай…
— Какие ж послы?! — засмеялся Ус, представив себя в таком важном виде.
— Ты Волгу держишь. Кизилбашцы наедут, станут проситься в Москву али в Нижний да на Дон. Ты им не груби, держись как хозяин. А ты, Федор, — повернулся Степан в сторону Шелудяка, — ты отнюдь их не грабь. Не поладите миром — велите домой им плыть. Не прежнее время. Мы ныне — хозяева астраханской земли. Нам разбой не пристал!.. Может, немцы каких земель через Дон приедут к кизилбашцам проситься. Их не пускайте. Пусть в Астрахани торгуют…