Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Корнила смиренно принял ключи войсковой избы и часть войсковой казны, которую оставил ему Лысов. Печать Великого Войска Донского и городские ключи Черкасска Лысов удержал у себя.
Тотчас, услышав, что снова сидит в атаманах Корнила, в Черкасск явились послы от азовцев. Они хлопотали устроить мир с Донским Войском. Корнила их принял, как когда-то прежде, со всей атаманской пышностью: с брусем в руках, с есаулами, под войсковым бунчуком, с важностью выслушал их и отказал.
— Воры покуда еще сильны, — тайно, через своих ближних, — сказал он. — Мы докончанье напишем, а воры его порушат.
Уже через месяц черкасские перестали впускать на торга больше полсотни кагальницких казаков зараз. По ночам совсем никого не впускали в ворота, сидели, точно в осаде. Но, не впуская к себе кагальницких, они не отгоняли людей, приходивших из верховых станиц, хотя у самих было голодно.
Сделалось людно. Голодные шли в войсковую избу проситься в набег на татар. Корнила их отклонял от войны; если видел, что кто-то из казаков может влиять на других, того приручал: давал ему хлеба, которого было довольно у старого атамана по тайным ямам в степях, где паслись овцы, давал и овец.
— Казак казака выручай. Сыто станет — вы мне отдадите. Весь Дон накормить не смогу, а доброго атамана в беде не покину, — ласково говорил Корнила.
До Разина дошел слух, что между понизовой старшиной идут раздоры, что Самаренин и Семенов требуют созыва круга для выборов нового атамана, но Корнила не хочет уступить атаманства. Говорили, что в Черкасске уже достраивают вместо сгоревшей новую церковь, раздобыли где-то попа и хотят ее к рождеству освятить.
Разин призвал и себе Прокопа. С тех пор как Наумов признался, что рыбак его уговаривал не оставлять под Симбирском крестьянское войско на растерзание боярам, Степан стал ему особенно доверяться. Прокоп казался ему умным, хитрым и преданным человеком. К тому же он мог в Черкасске найти приют у казаков, близких к Корниле…
— В Черкасск не страшишься, рыбак? — спросил его Разин.
— А что мне страшиться!
— Значные силу там взяли. Наши все тут. Домовитым в Черкасске теперь раздолье, с легкой руки Семена Лысова…
— А я, братка, всем домовитым своек. У них дворы да хоромы, а у меня ни кола. Чего им со мною делить! — удало сказал Прокоп.
— А ну схватят тебя?
— Устрашаться, Степан Тимофеевич, не посмеют! — возразил убежденно рыбак. — А пошто мне в Черкасск? — удивленно спросил он.
— Разведай, чем пахнет у них. Погостишь, знакомцев былых повидаешь… В новой церкви помолишься богу…
— Ничего ведь они не откроют мне. Что тайно, то кто же мне скажет!
— Пес с ним, с тайным! Нам хоть явное ведать! — сказал Степан. — Ступай-ка на праздник туда, поживи да послушай, о чем там народ говорит.
Прокоп поехал.
Астрахань наконец прислала к Степану посланца — деда Ивана Красулю. Белоголовый старик в сопровождении сотни астраханских стрельцов и казаков приехал в Кагальник. Они навезли балыков, икры, семги, соленых арбузов, калмыцкого сыру да, помня, что любит Степан, дикого вепря…
Старик Красуля смотрел на атамана по-мальчишески задорными, молодыми
— Всю жизнь хотел попасть на казачий Дон, — говорил он. — Раз из Москвы убежал из стрельцов. Поймали, плетьми отлупили, на Олонец за побег послали служить. Я год послужил да опять дал тягу… Опять поймали, еще того пуще драли, да и в Яицкий город упекли… В Яицком городке я оженился. Хозяйку, робят не кинешь, надо кормить, поить. Стал я примерным стрельцом. Десятником сделали, в Астрахань отослали за добрую службу. А думка про Дон все жива. Вот и любо мне ваши казацкие земли видеть! — весело говорил он. — Жизнь прожил, а Дону не пил!
Разин приветил старого. Алена Никитична захлопоталась, принимая гостя: пекла пироги, варила, жарила — не посрамить казачек перед стрельчихами. Иван Красуля рассказывал об астраханском житье: рыба ловилась не хуже, чем при воеводах, татары кочевали вокруг города, пригоняли скот, привозили плоды.
Старый Красуля отечески сетовал Разину:
— Как тебя угораздило! Не воеводское дело стрять в сечу. И без тебя хватило бы ратных людей — неразумно дитя-то нашелся!
— Да пушки отбить, вишь, хотел! — объяснил просто Разин.
— А на что тебе пушки без головы! Воеводское дело: выбрал пригорочек али курган, забрался повыше да посылай вестовых казаков к есаулам: тот туды подавайся, тот тут заходи, ты тому пособи, на право крыло навались, тот пехоту веди из засады… А самому-то пошто!..
— Ладно, дед Иван, за науку спасибо! — весело подмигнул ему Разин. — Я более уж так не стану!
Красуля расхохотался.
— И то, я, старый дурак-то, учу! Кого научаю?! Да, может, в том сила твоя, что горяч… Воеводы-то все ладом-чередом, а покуда в седле ты сидел, устоять на тебя не умели! И то слава богу, что ныне цела голова, а там бейся, как праведно сердце твое повелело, от великой души атаманской!
Потом сели за стол, Алена поднесла старику чарку, пригубив сама. Красуля поцеловал ее в губы, выпил чарку и низенько поклонился.
— Мне бы эку жену — никуда бы в поход не ходил! — сказал он, утирая ширинкой свою белую бороду.
Степану не терпелось поговорить по-настоящему о делах, но старик упорно отстранялся от разговора.
— Не люблю я терпеть, когда в чарку чего не надо мешают! Вино — благодать господня: в нем радость и смех. А градские да ратные дела смеху не любят.
Когда уже кончилось угощенье, дед Иван начал плести чепуху, опьянел и стал клевать носом. Званные к столу есаулы поразошлись, остались Разин, дед Черевик и Красуля. Разин сказал деду Панасу устроить Красулю на ночь, но тот протрезвевшими, молодыми глазами со смехом взглянул на него.
— Неужто ты мыслил, Степан Тимофеич, я вправду упился? Да что ты! Куды же такой срам! Али я к тебе не послом приехал?! Не знаю я твоих есаулов, Степан Тимофеич. Кому ты верою веришь, тому сам после скажешь, я — лишь тебе, с глазу на глаз.
— А дед Панас? — кивком указал Разин на Черевика.
— Сей человек — видать: человек! — ответил Красуля. — Я его вижу до самого сердца. Он весь на куски был порублен в битвах, да сызнова сросся. Жизнь у него прожита. Ему кривда к чему бы?
И Красуля трезво и просто повел рассказ обо всех астраханских делах: