Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Мать пела Стеньке эту песенку тихим, душевным голосом, и грустный напев ее навеки запал в его сердце. Он помнил, как мать баловала его! Вот садит она его на колени, за широкий стол, к миске, большой крашеной ложкой черпает в миске, дует в ложку, а сама приговаривает веселые столетние приговорки о варениках да галушках, о коржах да пампушках…
Степан забылся, приникнув к разогретой солнцем траве на могиле матери, и вдруг услыхал крики и ржанье многих коней. Войско его давно прошло мимо станицы. Что же стряслось? Неужто московская рать? Или, может, Корнила расставил сети…
— Стенько!
Степан вышел с кладбища.
— Что там? — тревожно спросил он.
— Запорожское войско. Боба пришел с казаками.
— А ты как узнал, что я тут?
— Казачка Сережкина видела. Сам-то Сергей от греха из станицы отъехал.
— Ты научил его, что ли?
Фрол усмехнулся.
— А что же, Степан, — душевно сказал он. — Зачем крови меж братьями быть? Сережка тебе не враг. В обиде он — верно, а все же не враг. И сохи не станет более ладить.
— А где кузнецы?
— Кузнецы в Кагальник сошли… Ну, идем… Я тоже, бывает, хожу на могилки. Тишь, птахи поют, — сказал Фрол.
Степан поглядел на него.
— Я не за тем, — сказал он, почему-то вдруг застыдившись, что был на могилах: не захотел равнять себя с братом.
— Я ведаю — ты не за тем, — просто ответил Фролка.
— А за чем?
— За родительским благословеньем… Ить дело затеял какое! Нельзя без того…
— Дурак! — оборвал Степан. — Ну, пойдем.
Фрол с обидой моргнул, но покорно пошел вместе с братом.
За станицей в степи бродили сотни заседланных коней. Боба с Наливайкой и с ближними казаками сидели уже в курене Фролки. Табачный дым валил из окошка, как из трубы. По улицам и над берегом Дона кучками собрались запорожцы. Стоял громкий говор, слышались выкрики, песни.
Степан шел, размахивая руками, широко расставляя ноги. Фролка, чуть приотстав от него, вел под уздцы его коня. У самых ворот Степан повернулся к брату.
— Брось, не серчай. Я ведь так…
— Да уж ладно, чего там! — застенчиво отозвался Фролка. — Иди к столу, тебя ждут. Я коня поставлю…
— Чи здоров, Стенько! — крикнул Боба, поднявшись навстречу Степану. — Четыреста конных привел тебе в допомогу!
Казачье войско шло с Дона на Волгу по Иловле. Неширокая река была переполнена челнами и ладьями. Вдоль берега двигался конный и пеший люд, скрипели телеги с войсковым и личным казацким добришком.
Конные казаки ехали впереди дозорами, расходясь далеко по обоим берегам реки, оберегая все войско от внезапного нападения.
Берега реки сверкали золотыми головками одуванчиков в сочной и яркой весенней зелени. Позади войска везли обоз с солониной, крупой и хлебом, гнали стада овец, оглашавших окрестность оглушительным блеянием.
Трава поднялась уже выше колен. Майское солнце в полдень сильно припекало, и пешие разинцы старались идти в тени, по опушке берегового леса.
Разин вместе с запорожцами нагнал свое войско вблизи самой переволоки челнов. Он опередил растянувшийся караван. Хозяйским взглядом подметив усталость лошадей, атаман указал согнать с телег ленивых пешеходов и подмазать колеса возов. Он
Слух о том, что батька идет вместе с войском, заставил всех подтянуться.
Войско встречало его приветом. Махали с челнов шапками, шутливо звали к себе:
— Батька! Айда на челне, веселее! Давай погребись, мы пристали!
— Тю вы, косорукие черти! Не атаманская справа лопатой махать! [3]
Степан Тимофеевич отшучивался.
Серебряков, седобородый сухой казак, держась в седле восемнадцатилетним парнем, прискакал навстречу Степану.
3
Лопата — на донском и волжском наречии — весло.
— Атаман, у нас прибыль! Наехали мы на волжских дозорных атамана Алешки Протакина. Тысячу конных привел он к тебе.
— Не брешут?
— Я дозор наперед посылал. Лежат. Кашу варят, коней кормят. Далече шли. Сказывают — письмо твое получили. Ужо будут к нам.
На переволоке уже дымили костры кашеваров.
Дозоры маячили по долине на лошадях.
Прокопченные войсковые котлы, подвешенные на треногах, начинали распространять смачный запах вареного мяса. Любители рыбы уже заходили в челнах с неводами…
Атаманский шатер раскинули на пригорке. Степан Тимофеевич сидел с Бобой. Еремеев, Наумов, Серебряков, Тимофеев, Минаев и станичные атаманы были заняты каждый своим делом.
Атаманский кашевар, взятый вместо Тимошки, запалив костер, варил пищу для атамана.
Боба рассказывал Разину, как запорожцы приняли его письмо. Дорошенко с Сирком были готовы соединиться с разинцами, просили назначить место, где бы лучше сойтись им с войсками. Им была по сердцу думка о едином казацком войске, о единой казачьей державе от Буга до Яика.
— А чи не хотят они меня обдурить? Как ты скажешь, братику Боба? Чи не хочет он, чертов твой Дорошенок, сесть за гетмана надо всей той казацкой державой?! Может, Сирко атаман и добрый, а Дорошенку я веры не маю чего-то! — возразил Степан.
— Чекай, Стенько. Пошто ты гетману Дорошенку не маешь виры? Вин дуже добрый казак!
— А бес его знает. Чего-то не верю. Он, сдается мне, как другой Бруховецкий [4] — в бояре хочет. У него дюже панская хватка… Чего-то с султаном путлякает… Нет, мы трохи покуда еще почекаймо. А там как мы сильны будем, то и сустренемся вкупе, — задумчиво говорил Степан.
4
Брюховецкий Иван Мартынович — гетман Левобережной Украины в 1663—1669 гг. В борьбе с Москвой искал союза с Разиным, договаривался с Турцией о подчинении Украины. Убит восставшими казаками.