Степан Разин. Книга первая
Шрифт:
Братский зов
Когда Тимофей Разя вошел в войсковую, там уже нечем было дышать — столько набилось казаков. А запорожцы отмалчивались, дразня любопытство собравшихся, сами нетерпеливо постукивая ногой об ногу, бряцая саблями и кусая усы в ожидании открытия круга…
— Да что же вы молчите, словно колоды?! — не выдержал старый казак Золотый. — За тем ли на Дон скакали!
— Эх, диду! — сказал ему Боба. — В чужой монастырь со своим урядом не ходят. У вас московские — не казачьи порядки. Мы скакали ко всем донским казакам. Украина послала
— К собакам шляхту! Давай большой круг! — выкрикнул молодой казак.
— Не от царя прискакали послы, а свои браты-казаки! В чем таиться?! — поддержал второй.
— И вправду, наш атаман от бояр научился!
— Вы бы шли по домам, молодые. Не дай бог, вас батька услышит… А час придет — и вас вестовые на круг на майдан покличут, — остановил молодежь есаул Охлопьев.
— Ан не уйдем из избы! — загалдели молодые.
Но как только услышали, что на площади сам атаман, тотчас же крикуны, притихнув, торопливо покинули войсковую избу.
Пройдя сквозь толпу собравшихся перед крыльцом, нагнув голову в низких дверях, вошел атаман Корнила со свитой. Впереди есаулы внесли в избу косматый войсковой бунчук, украшенный лентами, и серебряный брусь [3] на подушке.
За Корнилой шли писарь с печатью, казначей и прочая старшина.
Все помолились по чину и поклонились друг другу. По обычаю надо было по очереди спрашивать о здоровье, но донские старики нарушили порядок.
— Пошто тайный круг созвал, атаман? — крикнул Золотый.
3
Брусь — знак атаманского достоинства, то же, что булава. Здесь и далее подстрочные примечания автора.
— Что за тайности, батька! — зашумели вокруг седые казаки.
— Пусть запорожцы всем казакам расскажут свои войсковые дела, — потребовал старый Ничипор Беседа.
Корнила ударил брусем по столу.
— Кто тут атаман, дед Беседа? Давно ли тебя вместо меня в войсковые обрали? Пошто же мне не сказали, чтобы брусь и бунчук в твои руки сдать! — властно одернул Корнила. — Затем обирают старшину, чтобы Доном править, послов принимать и посольства вершить. На том шум покончим и дело учнем. Слыхал я, браты запорожцы дюже спешные вести к нам привезли. Не будем томить их пустою брехней. Сказывай, Боба! — спокойно и твердо закончил Корнила.
— Атаманы честные, донские казаки! К вашей милости братской! — воскликнул рябой запорожский полковник Боба. — Вы маете счастье жить на родной на русской земле вольной волей, а у нас поляки отняли счастье. Бачьте, дывытця на нас, любы браты! В родной земле мы живем, як в темной темнице. Молили мы вашего государя принять Украину в русские земли, под царскую руку. Не взял!.. Молили нам дать в допомогу стрельцов. Не дает! Зовут нас бояре: мол, вольных земель на Руси доволе, кто хочет — селитесь, живите. А я вас спрошаю, братове: можно ли матку свою родную отдать
— Не мочно, Ондрий! Не мочно! — крикнуло несколько голосов.
— Не можно, братове! — твердо, как клятву, повторил Боба. — Забрали паны великую власть над нашим казачеством, как дома сидят на шее у хлопов, и не покинут добром они русскую землю. Великие крови бушуют по всей Украине уж третий год…
— Не парубки тут собрались! Слыхали! — перебил кто-то Бобу.
— Ты сказывай дело: пошто прискакали? Чего морочишь!..
— Як поп на клыросе, проповедь нам выголощуешь! — нетерпеливо зашумели донские казаки.
— Боба — он человек дуже книжный. Ему надо с присказкой! — добродушно съязвил кто-то.
Боба с укором взглянул на насмешника.
— Горит Украина! — хрипло сказал он. — Нет больше мочи терпеть нам панское зверство… Браты донцы! Молит гетман Богдан у вас допомоги, в ком живо казацкое сердце…
Боба достал из шапки письмо с войсковой запорожской печатью и отдал его Корниле.
Атаман посмотрел на печать и передал сложенный лист войсковому писарю.
— Читай, письменный, — сказал он, нахмурясь.
Письмо украинского гетмана говорило о том, что народ может долго терпеть неправды, столетиями свыкаться с повседневной нуждой и неволей и тогда только восстает, когда жизнь его станет страшнее смерти.
Писарь читал бесстрастно, но по строгим и напряженным лицам донцов было видно, что каждое слово письма падает прямо в сердца.
Гетман писал о том, как поляки в два дня выжгли мать городов русских — Киев, истребили всех жителей Фастова, как даже женщины на Украине взялись за оружие, защищая землю и вольность родного народа, и теперь, в месть за восстание украинского крестьянства, паны загоняют по избам людей и в избах сжигают, а тех, кто спасается от огня, сажают на колья. Одному из казачьих полковников паны живому сняли кожу с головы и набили ее мякиной, а в Фастове положили казачьих детей на решетку, под которой были горячие угли, и панскими шляпами раздували огонь, поджаривая живых младенцев.
Писарь умолк, но молчание не прервалось среди донцов. Задумчивость охватила их. Многие думали уже: хорошо ли к походу подкованы кони, какую взять ратную сбрую, какой мушкет. Другим представлялась степная дорога, а иным — даже битва.
— Браты донцы! — сказал, вновь поднявшись, Боба. — Слыхали вы письмо нашего батьки Хмеля. Молим у вас допомоги не для себя — для заступы за русскую землю и веру, за наших малых детишек да женщин!
— Молим у вас! — повторили за Бобой и все запорожцы.
— Не басурманы! Чего нас молить?! Все поедем! — выкрикнул Разя.
— Всем Доном вздынемся разом!
Шумный и возбужденный говор поднялся между донских казаков. Иные из них уже вскочили и двинулись к Бобе. Но войсковой атаман, негромко крякнув и тяжело опершись о край стола, поднялся, и казаки опустились снова по своим местам. Взгляды всех уставились на Корнилу. Плечистый и рослый, он снял с головы кудрявую шапку, движением широких плеч и локтей отбросил за спину крылатые рукава и острым взором обвел собравшихся.