Степан Разин. 2
Шрифт:
Дом ювелира был чуть меньше монетного двора, но не намного. Пройдя во внутренний дворик с миниатюрным фонтаном, мы расположились в тени огромных, стоящих в кадушках, фикусов. Отдав мимоходом распоряжение, принести нам по стакану воды со льдом, хозяин дома предложил нам располагаться там, где нам понравится и мы выбрали подушки под фикусами.
Воду принесли мгновенно и она, действительно, была со льдом. Вслед за ней принесли чайник, чашки, что-то сладкое в нескольких глубоких тарелках, лепёшки и виноград. Лепёшки и виноград всегда оправляли мои мысли к фильму «Кавказская
— Может быть, гости предпочитают холодной воде холодное вино? — спросил хозяин дома.
Оболенский посмотрел на меня.
— И вино тоже, — сказал я.
Принесли кувшин с вином.
Перед нами стояли небольшие столики, перед которыми мы расположились, сидя на коленях.
Попробовав угощение, мы перешли к вопросу, приведшему нас в дом ювелира.
— Степан Тимофеевич привёз мне золотые самородки, которые нужно переплавить. Возможно ли это? — спросил Оболенский.
— Лично вам? Кхм-кхм… Самородки? Кхм-кхм… Интересно. Только переплавить? Чеканить монету не надо?
— Да! Можно отчеканить, — подтвердил Оболенский и посмотрел на меня.
Поднявшись, я вынул из-за пазухи два кожаных мешка размером с кулак. В них было по семь килограмм золота. Оба мешка я поставил перед ювелиром. Они легли так тяжело и сочно, что Оболенский глядя на них непроизвольно сглотнул.
Придвинув один мешок и распустив шнурок, ювелир заглянул в него и хмыкнул. Притянул к себе другой, рассмотрел самородки с помощью лупы, но тоже не вынимая их и не прикасаясь пальцами.
Потом откуда-то достал пинцет и, выхватив из мешка один самородок, впился в него взглядом через выпуклое стекло.
— Да-да… Это хорошее самородное золото. Мы при переплавке потеряем всего пятнадцать процентов. Это — так называемое «Сибирское» золото. Его собирают где-то на реке Енисей. Мне уже доводилось плавить его.
— Да? — я удивился.
— Чинцы им расплачиваются. Песком, самородками… Или просят начеканить аббасов.
— Значит — хорошее золото? — жадно спросил Оболенский. — Сибирское, говоришь? Енисей? Это у нас, там, где Томск?
Кого он спросил, я не понял. Не меня же?
— Когда зайти за монетой? — спросил я.
— Сейчас у двора много работы. Придётся подождать, или могу купить у вас самородки, выдав персидские деньги.
Я хмыкнул и посмотрел в стариковское лицо, пытаясь заглянуть в его голубые честные глаза, но Сухроб сидел, и казалось, что дремал.
— Хитрый дед, — подумал я. — Вместо чистого золота хочет втулить нам сплав. Хотя… Чтобы отчеканить монету надо и приготовить сплав. И хрен я пойму, что они нам дадут.
— Годиться, — сказал я и обратился к Оболенскому. — Зачем нам ждать? Продадим и всё.
Оболенский пожал плечами. По его лицу было видно, что ему совершенно начхать на то, откуда у него возьмутся золотые аббаси.
— Тогда, можно взвешивать? — спросил Сухроб.
— Можно, — сказал я.
— Пошлите, э-э-э, в закрома, — сказал старик и улыбнулся мне. — Вы, уважаемый князь, можете отдыхать и наслаждаться напитками. Мы быстро.
— Не торопитесь, — снисходительно бросил Оболенский.
—
Мы со стариком прошли несколько комнат и вошли в одну, где стояли столы и весы. Старик взвесил самородки и через некоторое время отвесил мне эквивалентное количество монет.
— Позвольте и мне взвесить, — попросил я.
Старик удивился.
— Пожалуйста.
Я отмерил и отложил лишнее и положил себе в карман. Старик понимающе хмыкнул. Я шевельнул бровями, нахмурив правую. Старик отвёл взгляд.
Пока Оболенский пересчитывал деньги, я наслаждался прохладным вином, закусывая его кусочками фруктов, и запивая прохладной водой.
— Если у вас, эфенди, ещё появится ко мне дело, смело приходите. Вы знаете, где меня найти.
— У вас, уважаемый, очень хороший дом, — сказал я, не замечая, как он ко мне обратился. — Такому дому можно позавидовать. И вино ваше прекрасное и вода. Огромное вам спасибо за оказанное гостеприимство.
— Приходите, шахзаде, всегда рассчитывайте на этот дом, когда в другой посетите Дербент.
Я снова «не обратил» внимания на то, как ко мне обратился ювелир. Не обратил внимания на «шахзаде» и Оболенский, разложивший на кучки монеты и в очередной раз их пересчитывающий. Мы не мешали ему. Ну, нравится человеку пересчитывать деньги, и что? Я, глядя на хозяина, тоже расположился на подушках удобнее и задремал.
Я попал на корабль только часам к шестнадцати, когда солнце зашло за горных хребет, высота которого доходила почти до трёх тысяч метров. Нашу охрану тоже накормили и напоили, а потому все были довольны и собой и друг другом.
Мы могли бы сегодня и уйти, и я хотел так и сделать, но оказалось, что Байрам с семьёй покинул борт судна и вечером на него не вернулся.
Зато рано утром в борт судна «постучали».
Тут надо сказать, что Дербент совсем недавно, а именно в сорок пятом годду, вдруг попытался перейти на сторону турок. Вернее, это вдруг решил сделать его правитель кайтагского государства Рустам-хан. В то время Дербент находился под его протекторатом, но в составе Персии. Персы пришли и убрали его с престола, казнив в сорок шестом году, и поставил уцмием Кайтага послушного им племянника Рустама — Амир-хана. То есть Дербент, хоть и отходил от линии «персидской партии», но оставался в сфере Персидского влияния многие годы, если не сказать столетия.
Байрам был пятым с одна тысяча шестьсот шестнадцатого года, когда Персия в очередной раз отбила Дербент у Турции, губернатором Дербента с правами султана.
Стук в борт и крики: «Именем султана Дербента Амир-хана требуем спустить трап и пустить на борт судна», не застал меня врасплох. Конечно же вахтенные матросы предупредили меня о прибытии очень грозных и вооружённых стражников.
На палубе мне представилась забавная картина. Корабль окружило несколько лодок, а чуть вдали стояли два галеры, с носовых площадок которых на нас смотрели жерла — не побоюсь этого слова — огромных пушек. Рассвет окрашивал паруса в розовое.