Степан Буков
Шрифт:
– Значит, есть чем и кому, если отчислили, - сказал сосед.
– Без угля и металла жизни людям не построить.
– Больно ты сознательный, - огрызнулся чернявый.
– Такой, как и ты, только про свою личную обиду не рассуждаю на людях. Про себя переживаю.
– Ага, переживаешь!
– Вез этого нельзя, человек не чурка.
Когда сталевар узнал у Люды, откуда она родом и ее фамилию, лицо его приняло выражение почтительности.
– Я вашего папашу знаю, Платона Егоровича. Мне мой горновой о нем даже на фронт в письме писал. Платой Егорович со своими ребятами вальцы от стана и электромоторы в земле зарыл,
В этом деле ему консультацию давал Евгений Порфирьевич Рогозин. Он по делу о вредителях еще в начале тридцатых годов привлекался, за недостачей улик был отпущен, но просидел по следствию порядочно. На Советскую власть сильно сердит был. Немцы его уважали. А он их не признавал. Вел себя с ними дерзко. Но они его терпели.
Вот ваш папаша вечером к нему как-то зашел, будто по делу, и попросил, чтобы он весь свой опыт по линии вредительства выложил. Тот ему клянется, божится, что идейным, правильно, врагом был, но сам ничего по линии производства не портил, только когда люди по неопытности, по незнанию инженерному не так делали, он им не препятствовал, не поправлял, не отсоветовал, - мол, вы хозяева, ну и зашивайтесь. Папаша ваш, понятно, ему не верит. Спорили, пока Рогозин по всем пунктам возможным технологию вредительства не разработал. И чтобы он после не выдал, Платон Егорович под всеми его расчетами убедительно попросил автограф оставить. В случае чего прямая улика.
Значит, сначала на этот крючок подцепил, а потом вовлек. И когда немцы, а там у них спецы были крупповские, разгадали всю их механику, на порчу продукции рассчитанную, хотели схватить, не получилось. Папаша ваш в партизаны ушел и Рогозина с собой увел. Их обоих наши на самолете сначала в Москву вывезли, а потом на поезде в Челябинск. И теперь их обратно эвакуировали, на восстановление. От завода ничего не осталось, немцы на завод эшелон взрывчатки истратили, развалили вчистую. Завод, где я работал, поцелее вашего будет. Воздушный десант на него наши бросили, в цехах до подхода главных сил бились, сильно поломать не допустили.
– Сказал просительно: - Вы бы своему папаше, может, намекнули бы, у нас прокатный стан мощнее и поновее и вентиляция в цеху лучше, можем жилплощадью обеспечить. Ежели предпочитает индивидуальное строение, соберу бывших фронтовиков, из уважения, на выбор капитально отремонтируем.
– Вы что, - возмутилась Люда, - хотите папу переманить с его завода?
– Так у него же сейчас завода нет!
– А у вас он что, есть?
– Сегодня нет, а скоро будет работать на полную мощность. Думаешь, зря с фронта лучших людей на него послали? Командование знает, какой завод важнее. На ваш не шлют, а на мой шлют, и, заметь, самых геройских.
– Это вроде вас, что ли?
– сощурилась Люда.
– А что, вот погляди.
– Сталевар распахнул китель, с изнанки которого была приколота Золотая Звезда Героя.
– Чего же вы прячете?
– Наружу мне ее носить по штатному теперешнему моему положению преждевременно. Вот выдам первую плавку полновесную, тогда вот он я весь, в наличности.
– Принципиальный!
– А как же!
Люда, приветливо улыбаясь, посоветовала:
– А может, вы бы к папе заехали погостить.
– Это чтобы уговорить?
–
– Вербуешь?
– Нет, это я просто так, - смутилась Люда.
– Может, приглянулся гвардеец! А что? Холостой, пригодный.
– Очень вы мне нужны, - возмутилась Люда, - я нахальных презираю.
– Это я в бою только нахальный, а так смирный.
– Привыкли там со связистками, а я вам не связистка. В артиллерии служила.
– Извиняюсь, какой же у вас калибр?
– Сначала тридцать семь, а потом семьдесят шесть.
– Это уже ничего, хотя против моих гаубиц - игрушки.
– Ну да, - заносчиво сказала Люда.
– Орудие у вас тяжелое, зато вам воевать легче было: от переднего края подальше.
– Ты вот что, - зловеще произнес сталевар, - ты хоть и сержантша, но по мне ракеты не пускай. Обижусь, скомандую "Кругом арш", и весь наш разговор окончен, с офицером разговариваешь.
Люда машинально вытянулась, лицо обрело привычно послушное выражение, сказала тихо:
– Виновата, товарищ старший лейтенант.
– Какой я тебе лейтенант!
– сокрушенно махнул рукой сталевар.
– Был лейтенант, да весь вышел.
– Помолчал, добавил: - Ты прости, забылся, допустил невежливость.
– Вздохнул: - А глаза у тебя, знаешь, запоминающиеся, с искрой, может, адресок мой запишешь?
Люда сказала рассудительно:
– Это только незнакомым бойцам на фронт девушки письма пишут, я сама от одной получила. "Товарищ незнакомый, но дорогой мне боец". Гражданским девушки просто так не пишут.
– От вас действительно теперь не дождешься, - печально сказал сталевар.
– Героям тыла такого почета нет. Придется мне самому тебе чего-нибудь написать.
– Вы бы лучше с моим отцом переписку наладили, - посоветовала Люда. Вам он чего-нибудь полезное подскажет. Мартеновский цех у нас свой есть.
– Был.
– Нет, есть, - твердо сказала Люда и добавила не столь уже уверенно: И не хуже вашего.
* * *
Отозванные с фронта на работу в тылу разговаривали между собой так, будто никогда военными не были.
– Насчет скрапа обеспечение полное. Металлолому навалено всюду до черта. Хорошо бы у армейских хотя бы трофейный транспорт выпросить. Им все. А на заводе - конские дворы. Шихту на грабарках завозят.
– С блиндажных накатов кругляк извлекли на крепеж, но коротковат он, саперы без ума резали, только на перекрытие. Если б стандарт соблюдали, получилось бы и для обороны и потом для труда шахтерского. По-рабочему воевать надо было, с соображением.
– Фашисты хотели доменный цех восстановить. Завезли фурмы своего производства, но поставить не успели. Наши этим фурмам обрадовались заграничные! Вмонтировали, печь задули, а фурмы плывут. В чем дело? Металл - дерьмо. А вот огнеупор у них подходящий, на каждом кирпиче, как на шоколаде, клеймо, не эрзад какой-нибудь.
Слушать такие рассуждения Густовой было неинтересно, хотя она и понимала, что люди толкуют сейчас о том, что стало сейчас главным в их новой, неармейскои жизни. Она больше прислушивалась к тому, о чем разговаривают одноногий майор с Карониной.
Майор - человек лет тридцати, - по суждению Люды, значит, уже пожилой. Он смотрел на Каренину нежно, по, пожалуй, со слишком откровенным восхищением, говорил ничего, красиво, и на бледном госпитальном лице его выступили красные нервные пятна.