Степан Буков
Шрифт:
– А ты вынь столько грунта, сколько сапер вынимал, да помахай также топором. Тогда скажи, натощак осилишь или нет.
– Теперь тебе отдых. Можешь маникюр сделать для красоты.
– Дома в строителях дефицит. Кто людям жилье даст? Мы. А меня вот в Берлине содержат на полном казенном иждивении.
– В германской столице проживаем! За такой адрес жизнь клали.
– Кровельный материал у них больше черепица, - задумчиво произнес Дзюба, - стропила, пропитанные, безызносные, и раствор крепкий, излом не по шву, а по кирпичу, хотя он тоже основательный, каленый,
– Еще чего скажешь?
– Про них? А вот подпочвенные воды здесь высокие, а подвальные помещения сухие, - значит, изоляцию особую кладут - гидроустойчивую.
– Смотри, какие слова знаешь.
– И Лунников рассмеялся.
– А я думал, ты их за войну позабыл.
– А кто вам доты строил, где вы отсиживались в сухости и безопасности? Не проложи сапер с умом гидроизоляцию, мокнуть вам в них, как в дренажной яме.
– Я в твоих дотах не отсиживался. Комфорта такого разведбату не положено.
Ладный, подвижной, с яркими, живыми, медного цвета глазами, Лунников отличался от всех своим весельем, легким характером, умением общаться с местным населением.
– А что особенного? Нет ничего такого особенного. Я к немцам за войну привык. Берешь "языка", ну, пока доставишь, угадываешь, что за личность. Раз взял, значит, он тебе по закону пленный. Обязан вести себя с ним как представитель державы, чтобы сразу по мозгам ударить: мы - не вы. Попадались иногда ничего, надо думать, из трудящихся. Такому и закурить дашь и даже всю пачку в карман сунешь за послушное поведение. Были и такие, что до отправки в тыл проведывать ходил. Говорю охране: "Мой фриц тут у вас - пришел на свидание, поскольку соскучился. Я ему вроде крестного". Ну, передачу из сухого пайка принесу. Расчувствуется, иногда такое скажет, что при допросе утаил. На "языка" надо ходить без злости. Хладнокровно. Санитарку не вызовешь, чтобы его как на "скорой помощи" в санбат. Надо так его обеспечить, чтобы он при всем том ногами мог действовать, а не на себе его тащить.
– Смотри, какой ты с ними деликатный. А сколько раз тебя самого на волокуше от них вытаскивали, как говорится, в крови и без сил.
– Бывало, конечно, попадется азартный, аккуратно не сладишь, - охотно согласился Лунников.
– Но организм у меня повышенной прочности, в санбате все заживало. Питание по повышенной норме, женский персонал душевный.
– Ты, Лунников, смотри, по этой части здесь не споткнись.
– А в чем дело?
– А то, что эта твоя психическая возле комендатуры все околачивается, в окна смотрит.
– Она не психическая - глухонемая.
– Симулирует.
– Ну, это ты брось, я ее в санчасть водил, определили: от нервного потрясения.
– Смотри какой заботливый!
– Обнаружил я ее, когда еще со штурмовой группой пробивались. В заваленном помещении лежит засыпанная. Поотстал от ребят, чтобы, значит, проверить, живая или мертвая. Стал оказывать помощь, а она, как фашистка, на меня кинулась. Всю шею исцарапала.
– Значит, фольксштурм?
– Да нет, в гражданском. Но тут, понимаешь, фаустников засек, начал по ним из автомата бить, они по мне. Изловчился,
– Идейная гитлеровка!
– Ладно там - гитлеровка. Дом жилой, не рейхсканцелярия. Сорвал я с нее петлю, лежит без памяти. Ну я бегом ее на себя - и в санбат. По дороге задело меня маленько. Пришлось самому медициной тоже попользоваться, противостолбнячную вкатили. Завалили на койку. Я - шуметь. Но в санбате дисциплина тоже армейская. Уложили по команде "Смирно". Потом мне санитар докладывает: "Товарищ сержант, ваша немка пищу отказывается принимать".
"Значит, глотать ей больно!"
"Нет, из принципа".
"Зовите переводчика, пусть уговорит".
"Был, уговаривал, бесполезно - глухонемая".
"Ну, а я тут при чем?"
"Может, вас послушает. Вы ее сюда доставили, по-человечески она же должна понять".
Аргумент. Встал, пошел, где она лежала, отгороженная плащ-палаткой. Ну, присел возле койки, гляжу - лежит тощая, бледная. Смотрит и даже не моргает.
Ну, я зачерпнул кашу ложечкой и к губам поднес. Полмиски приняла и только после этого головой покачала. А кофе - всю чашку. Национальный напиток, специально для нее сготовили. Так и ходил: как кормежка - меня вызывают. Поправилась она. Выписали нас вместе. Начальник санбата приказывает, чтобы я ее до дому сопроводил.
Объясняю: "Нет у нее дома - разрушен".
А он: "Поскольку вас в районную комендатуру зачислили - обеспечьте".
Мог я ее в любой дом вселить. Но она не пожелала. Привела к тому разваленному и начала там убираться. Ну мне что? Уговаривать средств нет, немецкий тоже не понимает, раз глухая. Мое дело - сопроводил, и ауфвидерзеен. Но все-таки потом наведался, вот с товарищем Дзюбой, он там стенку порушенную из кирпича восстановил, отштукатурил, раму, стекла вставил, душевность проявил.
– Да это я так, со скуки, - сконфуженно сказал Дзюба.
– Разве это ремонт? Так, халтура. Времянка.
– Значит, обеспечили. Чего же она тогда каждый день к комендатуре ходит, выслеживает?
– Ничего она не выслеживает, - сердито сказал Дзюба. И, кивнув на Лунникова, пояснил: - Вот его ищет, дожидается. А он к ней как чурка бессмысленная.
– Чего ж так?
– Не хочу голову ей морочить, - сухо произнес Лунников.
– И себе тоже.
– Если б нормальная была, так ты бы не пренебрег.
– Связистки, как он явится, сразу суетятся, губы себе мажут. Видный парень.
– Она к нему не так. Из благодарной душевности, - резко прервал Дзюба.
– Так из каких она все-таки?
– Из каких бы ни была, а раз к советскому солдату тянется, значит, осознала.
– По женской линии!
– Если б чего против нас таила, ушла бы в любой союзный сектор, там гитлеровцам приют обеспеченный. Значит, не из них.
– Тоже правильно.
– Ты чего, Лунников, молчишь?
– А что он тебе докладывать обязан? Дело личное - переживает. Как и следует по-человечески. Задела она его, видать, тоже.