Степан Бердыш
Шрифт:
— Ну, давай почеломкаемся по обыклости.
Троекратно облобызавшись с московским вором, Степан взлетел на Супостата, махнул рукой казачеству:
— Верю: свидимся ещё.
— Богу вестимо… — полилось вдогон. Степан с раздражением узнал надтреснутый клёкот Ермолая Петрова.
Верной рысью мерил Супостат неохватность степную. Вот и ногайская степь. Ногаи…
Ногайская степь
Сколько веков стоит Русь? Десять! Поболе. Не веков — тысячелетий. И с самого изначала выпало Ей сражаться —
От кочевых нашественников шёл главный урон. Хазары, печенеги, кыпчаки, монголы… Одни степные ураганы проглатывались другими, более свежими, сильными, взметливыми, яростными. Где они теперь, что оставили по себе? Жалким прахом, траченной тлями шелухою развеяло их по белу свету. Ни облачка, ни крохи, ни ростка не осталось от них на земле. Потому, что не было у перекатышей корней в злачной этой почве. Не было родного кола, семейного крова, кормного поля, поколенного погоста, что животом своим защищать приходилось бы. Нет их. Лишь печальная слава отголосками травленной памяти доносится до нас, коренных.
Русь же стояла и стоит, поглощая степные пространства, на которых безраздельно господствовали некогда бесчинные и бесплодные, легкодуйные и перемётные племена. Ныне вот: крымцы, кучумцы, ногаи — переплодье батыево… Ясно, что и эти орды будут сметены северным Иваном, если по добру не сольются в вековом с ним союзе. В предсмертной трясучке, в моровых корчах рычат они и остервенело кусают сильнейшего соседа своего. Но и кондрашка бывает долгой и уморительной. Но и укусы причиняют боль, отрывая лоскуты живой плоти.
Сейчас ногаи представляли силу невеликую, но ощутимую, не считаться с коей — верх неосмотрительности. Числом их в пресловутом Мангытском улусе было не так чтоб много, но и не сказать что тьфу: может быть, даже сто туменов — тыща тыщ. А, значит, в решающий час схватки с более страшными врагами — Польшей, Швецией, Крымом — и ногаи грозили острым вклинением в южные рубежи Московии, разрываемой внешними и внутренними неурядицами. Ногаи могли обрушить на нас махину в сто — сто восемьдесят тысяч всадников. А это, без яких, сила весьма заметная. Предотвратить возможное вторжение конной «саранчи» было теперь делом жизненно насущным.
Мелкой былинкой мнил себя Степан средь взвихрившейся стихии войн, посольских перепалок, боярских раздоров. Но и он мог внести посильную лепту, облегчив муки и горести Родины. Ради того и вступил в степь, мерясь на Астрахань.
Только бы выбраться к Волге, а по ней вплавь ли, верхом ли держать путь на Каспий. Он понимал: настигающая зима станет помехой. Ехать по улусам, где всякий мирза держит себя владетельным князем, крайне опасно. Охранная царя — помощь там лишь, где местный ногайский владетель расположен к русскому государю. А — нет, так нарочного прихлопнуть легче таракана. Одиночка —
Так или иначе, но и для того, чтоб добраться до Волги, вдоль которой раскиданы опорные заставы, нужно день, а то и два продираться по незнакомому улусу. Возвращаться к месту Самарской крепости за подмогой — время терять. А после, кто знает, разгневанные ногаи возьмут да перегородят подступы к Астрахани. Словом, поручив себя божьему провиденью, Бердыш правил на юго-запад.
Не успев порядком удалиться от разграбленного городка, он приметил всадников с востока. Летучие, дерзкие. Под десяток. Дотлевающее светило на многие аршины растянуло по равнине многогорбую их тень. Коль ногаи, пропал. Ни до казаков, ни до Самары, тем более, не поспеть. Порешетят. Впрочем, платья на всадниках как будто не монгольские. Вон епанча, вон мурмолка… Станичники? Откуда б им тут взяться? Придержав Супостата, он терпеливо ждал поперечных.
Двое, отделившись, умедлили скок, пока не замерли шагах в двадцати. Прохлаждаясь взад-вперед, старательно разглядывали.
— Ты кто будешь, человек? — крикнул один, молодой, резвый и звонкий.
— Проезжий. Тамкой кличут, Туткой величат.
— А имени мамка не дала, кличками обходишься? — рассмеялся другой, постарше, поплотнее и горлом поглуше.
— Да и вы не больно с отчеством торопитесь.
— Но и не прячемся. — Распалённо давил на глотку молодарь. — Я вот Ванька Камышник. А то Ортюха Болдырев. Из стана батьки Мещеряка. Слыхал, чай?
— Про Камышника али Мещеряка? — подтрунил Степан.
— Но-но, хм-хм… — ерепенился казачок.
— То-то. Мещеряка как не знать!
— А вот чейный ты будешь? — требовательно уставился Камышник. — Я как сужу: коль не наш, так чужой. Коль не сокол, так воробей.
— Ну, ты скор, — озлился слегка Степан. — А сам-то про Богдана Барабошу слыхал?
— Так это, как же, того… Который с Семейкой Кольцом на суём пошел что ль? — сбивчиво зачастила «зелень», удивленно волдырясь в седле.
— Во-во. Так вот он со ста тридцатью казаками тремя поприщами ниже — у Самары-реки. Между прочим, путь к вашему батьке держит. На сцепку. — Добавил Бердыш значительно, при этом глядел сугубо на старшого.
— Э-ге-ге, постой. А что же без Семейки? — середович Ортюха перенял главенство.
— Батька Кольцов с остальным людом перешел на государскую службу. Сторожить там будут… э… — Оплошно сорвалось у Бердыша, на ходу прикусившего язык.
— Вот те на! — И елейно, без заминки. — Что за засеку сторожить. Чай, не городок?
— Живы будем, услышим, небось. А пока обожди спрошать. Сам толком не ведаю.
— Вот вить как оно повернётся. — Крякнул лукавый Болдырев. — Случаем, не они ль шуганули акбердиевский народец? Мы троих видали: тикали, как суслики.
— А кто ж еще? Да как шуганули?! Корысти — на сто возов.
— Погодь-погодь, вы никак весь куп разорили? — помрачнел старый казак.
— Догадлив.
— Эх, мать вашу, стервецы! Мы от Кош-Яика полторы недели им на пятки давили. Потом потеряли, и вот токо на след напали… а вы…