Степь
Шрифт:
До ареста отца самые счастливые часы безмятежной жизни Пальмы протекали в Бругьере. Отец уходил туда читать книги своих учителей и готовиться к речам, которые вдохновляли на борьбу городских ремесленников - ткачей, прядильщиков, стеклодувов, башмачников, медников. Как и они, он родился в Галларате. Говорил он с ними на их родном языке, и поэтому его речи производили на них особенно глубокое впечатление.
Долабелла был человек очень образованный, но местное наречие с его звучными словами и яркими образами было ему так же дорого, как любому жителю Галлараты, не знающему иного языка.
Пальма умела читать и писать по-итальянски, но говорила она только на местном наречии, и поэтому её любимая вересковая степь с белыми колокольчиками и медовым запахом была для неё, как и для народа, Бругьерой. За поясом и на груди она всегда носила веточку вереска. В городе эти веточки напоминали ей безбрежное цветущее море, свежий, острый запах, ясный лазурный небосвод, парящих в высоте ястреба и коршуна, жаворонка, гнездящегося в листве, зайчонка, обглодавшего стебли.
Мать Пальмы никогда не ходила в степь. Она была из тех женщин, которым за пределами города всё кажется пустынным, диким. Теперь, когда они остались одни, она запретила девочке ходить в Бругьеру.
– Без папы ты заблудишься в этих ужасных глухих местах, - строго сказала она.
Пальма ответила:
– В самую тёмную ночь я найду дорогу.
– Кто же тебе её покажет, девочка?
– А кто показывает дорогу землеройке или кроту?
Пальма очень тосковала по степи. Она привыкла к вольному, широкому простору, сладким странным запахам. А теперь как раз пора, когда вереск цветёт и все его маленькие колокольчики полны мёду.
Однажды она попросила старого друга отца сводить её в Бругьеру, но он сказал:
– Мама не разрешила тебе. Не надо её огорчать.
И Пальма оставалась в городе. Томительно тянулись долгие дни. От отца не было никаких известий. Полицейские вваливались в дом, когда им вздумается; они перехватывали письма, которые приходили по почте, шарили в шкафах и сундуках.
– Не ради этого мы сражались с миланцами, - шептал старый волонтёр, - а Гарибальди благодарил нас, свой пятый батальон, вон с того балкона на улице Арнелли.
Пальма навсегда запомнила историю тех времён. Её дедушка и два его сына были убиты в бою, и никто не знал, где их могилы.
Когда приходили жандармы, большие печальные глаза девочки следили за ними с таким презрением и ненавистью, что начальник как-то сказал:
– Придушить бы этого проклятого щенка!
Но у них пока ещё не было разрешения убивать детей. Это не помешало начальнику заметить:
– Уничтожаем же мы выводок гадюк, почему нельзя уничтожить отродье социалиста и антимонархиста?
Однажды мать и девочка прочитали в газетах, что Долабелла бежал из миланской тюрьмы. Много месяцев томился он там. То и дело его вызывали на допросы, но всякий раз отводили обратно в камеру, а день суда всё не назначали.
Пальма молчала, только лицо её просияло. А полицейские, усилившие слежку за их домом, говорили друг другу: «Этот зверёныш знает, где скрывается Долабелла».
Но ни Пальма, ни её мать этого не знали. Во мраке
А Пальма думала: «Если он в самом деле вырвался на свободу, он придёт в Бругьеру». Уж кто-кто, а отец и она знают, как надёжно можно укрыться в вереске. Разве не находили они под торфом и в песчанике старинные подземелья, подвалы разрушенных крепостей, пещеры исчезнувших народов, логовища зверей? Ведь в этой обширной равнине, спрятавшись в вереске, можно издали увидеть приближающегося врага. Конечно, если отец жив, если он на свободе, он обязательно придёт в свою любимую Бругьеру.
Но самое укромное местечко, которое они вместе разыскали,- подземелье давным-давно разрушенной крепости. Оно скрыто под густым вереском, вербейником и плющом. Пальма с отцом расчистили его немного, сделали себе там из дёрна скамейки. В летние дни они проводили в этом подвале самые жаркие часы, потому что солнце, сколько бы ни старалось, не могло проникнуть в его холодный зелёный полумрак. Конечно, отец придёт туда, если он в самом деле бежал из тюрьмы. Ей и в голову не приходило, что он не мог бы пробраться так далеко- его схватили бы по дороге. Она привыкла думать, что отец может творить чудеса.
Пальма была уверена, что отец в Бругьере, и рвалась туда, как дикая птичка, пойманная среди вереска и посаженная в клетку в Галларате.
А однажды ночью испуганная счастливая мать разбудила Пальму и сказала, что он в степи и, если только посчастливится ему, он тайком придёт к ним попрощаться, а потом переберётся через Альпы.
– Пальма, дитя моё, ты только послушай!
– чуть дыша прошептала мать.
– Здесь был Идаличчьо. Он сказал, что твой папа в Бругьере!
Девочка просияла, но не удивилась. Она не сомневалась, что рано или поздно он придёт туда.
Идаличчьо, старый крестьянин, арендовавший ферму в Гардене, у самого края торфяного поля, поросшего вереском, был человек простой, но с добрым сердцем. Долабеллу он очень любил, хотя всегда предсказывал, что пламенные речи когда-нибудь доведут его до тюрьмы.
– Мы должны помешать отцу прийти сюда, дитя моё,сказала Сильвия Долабелла.
– Понимаешь? За домом всё время следят. Его поймают, как птицу в сети.
Она опустила руки на стол и, склонив голову, залилась слезами.
Лицо девочки омрачилось. Конечно, ему нельзя приходить домой. Это больше не его дом. Теперь это мрачное, как тюрьма, место, где то и дело шныряют полицейские, место, откуда навсегда ушла радость.
– Кто-нибудь должен предупредить папу, - сказала она.
– Идаличчьо сделает это?
– Нет, - ответила Сильвия сдавленным от слёз голосом.
– Этот трус сказал, что принёс весть ради папы и ради нас, но он до смерти боится за себя. Он уехал к своему брату на реку Ольмо. Он чуть не умер от страха, когда в темноте перед ним появился папа.
– А что папа сказал?
– «Передай жене и дочке, что я скрываюсь здесь. Чего бы мне это ни стоило, завтра ночью я приду в Галларату повидаться с ними, а потом я должен перебраться через Альпы».