Стены слушают
Шрифт:
Она открыла шкатулку. На внутренней стороне крышки были выгравированы инициалы. И выгравированы так искусно, что она с трудом расшифровала: Р.Ж.К.
– Р.Ж.К. – повторила она вслух, как заклятье, и тем вызывая подходящий под эти буквы образ. Единственное, что приходило в голову, был образ Руперта. Но не похоже было, чтобы Уильма могла купить для Руперта столь дорогой подарок. Ведь муж Эми и ее лучшая подруга редко бывали элементарно вежливы друг с другом.
Глава 3
Когда
Пока она принимала душ и одевалась, ей первый раз за много лет показалось, что жизнь проста и логична. Хотелось увидеть рядом кого-нибудь, с кем можно было поделиться этим внезапным открытием. Но Эми куда-то ушла и оставила записку, что вернется к четырем. А молодой официант, принесший на подносе завтрак, только оскалил в нервной улыбке зубы, когда она попробовала объяснить ему, как проста жизнь.
– Если вы устали, надо поспать.
– Да, сеньора.
– А если проголодались – поешьте. Просто, логично, естественно.
– Да, сеньора. Но я не голоден.
– Ох, черт возьми, – вспылила Уильма. – Убирайтесь.
Официант почти угробил ее откровениями. Однако не насовсем. Распахнув балконную дверь, она пообещала теплому, солнечному полудню:
– Весь день буду абсолютно естественной. Без суеты, без капризов. Главное – не выходить из себя. Сосредоточиться на самом существенном.
Существенной в данный момент была еда. Если голодна, надо поесть.
Уильма подняла крышку над яичницей с ветчиной. Там было черно от перца. Томатный сок отдавал на вкус плодами лаймы. "Какого черта они пихают сок лаймы куда попало? Довольно трудно остаться естественной, даже без дураков и лодырей, напоминающих о себе на каждом углу".
"Я голодна – я поем" – преобразилось в повелительное: "Я голодна и должна поесть", а в конце концов обернулось решительным: "Я съем это, даже если оно меня убьет". К тому времени Уильма уже не чувствовала голода. Решение отправилось к своим многочисленным, давно забытым предшественникам. Жизнь, как всегда, сделалась сложной и непостижимой.
Чуть позже возвратилась нагруженная покупками Эми. Она нашла Уильму в гостиной. Та просматривала "Мехико-Сити Ньюз" и потягивала виски с содой.
Уильма взглянула поверх очков:
– Купила что-нибудь занятное?
– Всего несколько вещичек для ребятишек Джилла. В магазинах давка. Прямо смешно. Все считают, будто ходить за покупками можно только по воскресеньям.
Она положила свои покупки на кофейный столик рядом с серебряной шкатулкой.
– Как ты себя чувствуешь?
– Прекрасно. Должно быть, я выключилась сразу, словно лампа, как только
– Да, тут же.
– Что ты делала весь вечер?
– Ничего не делала.
Уильма начала злиться:
– Ты не могла ничего не делать. Никто не может ничего не делать.
– Я могу. Смогла.
– А что же обед?
– Я не обедала.
– Почему?
– Потому что расстроилась...
Эми церемонно уселась на краешек обитого зеленой кожей стула.
– Появилась шкатулка...
– Вижу.
– Она, должно быть, дорого стоит.
– Очень дорого, – согласилась Уильма. – Можно было бы получше завернуть ее. Мои покупки никого не касаются.
– Но не эта.
– Почему бы? – Уильма швырнула газету на пол и сняла очки. Из-за дальнозоркости она не могла читать без очков. Но снимала их, разглядывая то, что находилось в другом конце комнаты. Она заметила, как побледнело и застыло лицо Эми.
– Догадываюсь! Ты обнаружила инициалы?
– Обнаружила.
– И, понятно, вообразила, будто Руперт и я бешено влюблены друг в друга; будто годы и годы тянем этот роман за твоей спиной и...
– Заткнись, – приказала Эми. – Не слышишь, что в спальне горничная?
Консуэла открыла дверь своим ключом и застилала постели. Она сгорбилась и еле таскала ноги, устав от перебранки с другом, затянувшейся до поздней ночи. Причина ссоры казалась ей ничтожной до смешного. Она всего-навсего стащила в четыреста одиннадцатом номере черные нейлоновые штанишки. Но дружок страшно разозлился, заорал, что она потеряет работу: будь на то удача, она прикарманила бы и запах от козла. Да и штанишки-то оказались малы и лопнули по швам, пока она силой натягивала их на бедра.
"Жизнь несправедлива. Жизнь жестока, как рога быка". Консуэла стонала, меняя простыни, и страдальчески кряхтела, небрежно ополаскивая раковину водой: "С чего бы я стала воровать козлиный запах?"
– Ты ревнуешь, – вкрадчиво шепнула Уильма. – Признайся.
– Конечно нет. Просто, по-моему, это неприлично. А Джилл, если узнает, поднимет страшный шум.
– Так не говори ему.
– Я ему никогда не говорю. Но он все каким-то образом узнает.
– Почему в твоем возрасте и при твоем весе ты так беспокоишься о том, чем заняты мысли твоего брата?
– Потому что он способен причинить массу хлопот. Не знаю почему, он всегда не доверял Руперту.
– Я могла бы объяснить, почему. Только тебе это не понравится. Наверно, ты даже не станешь слушать.
– Зачем же зря трудиться?
– Я и не собираюсь. – Уильма допила виски. – Значит, тебя не волнует, что я дарю Руперту шкатулку, при условии, что об этом не узнает Джилл. Забавно!
– Мне ни капельки не смешно. Главное, не могу понять, почему тебе захотелось купить такой дорогой подарок.