Стена
Шрифт:
– Вот оно что, – проговорил он задумчиво. – Я слышал, что ты ухлестываешь за этой девчонкой, Уиттершей. А всем известно, что ее па – старый чудак, который не дружит с головой.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Тигхи, не поднимая глаз от травинки в руке. – Я же просто спросил.
– Лучше бы тебе поостеречься, вот что я скажу, – произнес Акате. – Со старым Уиттером опасно дружбу водить. Если бы мой дед был священником, я бы не стал болтать с каждым встречным, а тем более с таким человеком. И я бы трижды подумал, с кем поделиться
Он покачал головой и презрительно фыркнул:
– Ты думаешь, что Уиттерша стоящая девчонка? Ты же сын принца, в конце концов. Она ниже тебя. Ведь твои па и ма владеют полудюжиной коз, не так ли?
– Мы потеряли одну козу, – уныло сказал Тигхи.
– Да, я слышал, но суть дела в другом. Ты родом из уважаемой, достойной семьи и можешь найти себе девушку куда лучше, чем дочь торговца обезьянами. Она недостойна тебя. Во всяком случае, так считает моя ма, а я думаю, что она разбирается в этих делах.
– Уиттерша – нормальная девушка, – стоял на своем Тигхи.
– Ясное дело, но есть девушки и получше ее, вот и все. И остерегайся ереси, Тигхи. Даже твой дед-проповедник в случае чего не поможет тебе. Кроме того, ты же лучше других знаешь, какой он.
– Дед сегодня приходил к нам домой.
Акате не ответил.
– Он зашел к нам, и в глазах у него были слезы. Его очень расстроила смерть его друга, смерть Констака.
Акате опять принялся колдовать над часами.
– У моей ма есть что сказать по этому поводу, – пробормотал он, явно на что-то намекая.
– Что? – спросил Тигхи, искреннее удивленный.
Однако Акате хранил молчание.
Тигхи побрел назад через деревню. Солнце сегодня палило нещадно, и он снял рубашку. Жизнь в деревне шла своим чередом. Смерть не сделала в ней бреши. Тигхи подумал о слезинке, дрожавшей на реснице деда. До этого ему не приходилось видеть старика плачущим. Смерть одного человека могла так глубоко задеть рассудок другого, и все же деревня продолжала жить, словно ничего не произошло, словно в ткани жизни не произошло никакого разрыва.
Тигхи спустился на выступ, где жил старый Уиттер. Его дочь занималась важным делом – заготовкой обезьяньей шерсти. Поймав животное, она крепко зажимала его между ног и соскребала волосы бритвой. Обезьяна визжала и рычала, однако Уиттерша не ослабляла хватки. Сбритые волосы она бросала в сумку из плотной ткани. Шерстью обезьян обычно набивали матрацы и подушки. Когда Тигхи поздоровался с Уиттершей, та в ответ состроила ему гримасу.
– Ты грязнуля. Утром мне пришлось повозиться, чтобы убрать с выступа твою блевотину. Фу, какая гадость, – сказала девушка с кислой миной на лице.
– Я ничего не мог с собой поделать, – оправдывался Тигхи. – Уж слишком густой и едкий дым шел из трубки твоего па. Отчего он такой? Чем твой па набивает свою трубку?
– Эта штука слишком сильная для такого пай-мальчика, как ты, – сказала она.
– Не говори так, – произнес Тигхи, слегка
– Вот как?
– Ты слышала?
– Я знаю, где правда, – сказала девушка, проводя бритвой по ноге обезьяны, которая изо всех сил старалась вырваться.
Самец выглядел очень комично, одна сторона его тела, будучи выбритой, приобрела розовый цвет, как у младенца, а другая все еще оставалась черной.
– И я знаю, что твоему деду очень хотелось бы столкнуть моего па со стены за ересь.
– Я же не виноват, что он мой дед, – примирительно проговорил Тигхи. – Не думаю, что это ересь. По-моему, он говорил разумные и правильные вещи.
Уиттерша перестала брить обезьяну и взглянула на него.
– Я бы поостереглась болтать об этом в деревне, – сказала она. – Твой старый дед не остановился бы даже перед тем, чтобы спихнуть тебя со стены, учуй он ересь.
Однако на ее губах появилась улыбка.
– Никого не сбрасывают с мира за ересь, – возразил Тигхи, почувствовав, что настроение девушки изменилось в лучшую сторону. – Все это выдумки.
– Мой па знал одного человека, который жил в Мясниках, – сказала Уиттерша, опять принявшись за работу. – Он говорил ересь, и его скинули. Или он сам свалился, когда за ним гнались. Это случилось еще до того, как я родилась.
«До того, как я родилась» – слишком огромный отрезок времени, чтобы Тигхи мог его осмыслить. Он подошел к Уиттерше и протянул руку. Шея девушки оголилась, и в том месте, где переходила в спину, был заметен небольшой костный выступ. Тигхи осторожно дотронулся рукой до этой косточки. От прикосновения к плоти Уиттерши его сердце забилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди.
– Эй! – воскликнула Уиттерша. – Перестань заниматься чепухой. Мне нужно работать!
Тигхи легко и быстро, как бы танцуя, отступил на два-три шага назад. Его сердце наполнилось светом. Казалось, ощущение мягкой, бархатистой кожи осталось на кончиках пальцев.
– Ты слышала? Сегодня ночью умер старый Констак.
Уиттерша резко обернулась:
– Что? Умер старый Констак?
– Сегодня состоится церемония, его сожжение. Чтобы послать его душу к Богу, так говорят. Сегодня утром к нам приходил дед, расстроенный до слез.
– Ишь ты, – произнесла Уиттерша. – Это уже что-то. Сегодня будет на что посмотреть.
– Прежде я никогда не видел, чтобы мой дед плакал, – сказал Тигхи.
Он прислонился к стене и стал медленно перекатываться по ее поверхности, прижимаясь к ней то грудью, то спиной. Стена уже нагрелась, и от нее исходило приятное тепло. К коже прилипли частички грязи.
– Ну и дела, – произнесла Уиттерша с хитрой улыбкой. – Знаешь, что говорили насчет твоего деда и старого Констака?
– Нет, – ответил Тигхи. – А что?