Стажеры
Шрифт:
– Михаил Антонович, - сказал Юра застенчиво.
– Значит, опять овсяная каша, - величественно сказал Юрковский и прошел к себе в каюту.
Юра проводил его восхищенным взглядом. Юрковский поражал его воображение.
– А?– сказал Жилин.– Громовержец! Зевс! А? Ступай мыться.
– Нет, - сказал Юра.– Сначала вы, Ваня.
– Тогда пойдем вместе. Что ты здесь будешь один торчать? Как-нибудь втиснемся.
После душа они оделись и явились в кают-компанию. Все уже сидели за столом, и Михаил Антонович раскладывал по тарелкам овсяную кашу. Увидев Юру, Быков посмотрел на часы и потом снова на Юру. Он делал так каждое утро. Сегодня замечания не последовало.
– Садитесь, - сказал Быков.
Юра сел на свое место - рядом с Жилиным и напротив капитана, - и Михаил Антонович,
– Иван, - сказал Быков, - недублированный фазоциклер теряет настройку. Займись.
– Я, Алексей Петрович, займусь им, - сказал Иван.– Последние рейсы я только им и занимаюсь. Надо либо менять схему, либо ставить дублер.
– Схему надо менять, Алешенька, - сказал Михаил Антонович.– Устарело это все - и фазоциклеры, и вертикальная развертка, и телетакторы... Вот я помню, мы ходили к Урану на "Хиусе-8"... в две тысячи первом...
– Не в две тысячи первом, а в девяносто девятом, - сказал Юрковский, не отрываясь от отчета.– Мемуарщик...
– А по-моему...– сказал Михаил Антонович и задумался.
– Не слушай ты его, Михаил, - сказал Быков.– Какое кому дело, когда это было? Главное - кто ходил. На чем ходил. Как ходил.
Юра тихонько поерзал на стуле. Начинался традиционный утренний разговор. Бойцы вспоминали минувшие дни. Михаил Антонович, собираясь в отставку, писал мемуары.
– То есть как это?– сказал Юрковский, поднимая глаза от рукописи. А приоритет?
– Какой еще приоритет?– сказал Быков.
– Мой приоритет.
– Зачем это тебе понадобился приоритет?
– По-моему, очень приятно быть... э-э... первым.
– Да на что тебе быть первым?– удивился Быков.
Юрковский подумал.
– Честно говоря, не знаю, - сказал он.– Мне просто приятно.
– Лично мне это совершенно безразлично, - сказал Быков.
Юрковский, снисходительно улыбаясь, помотал в воздухе указательным пальцем.
– Так ли, Алексей?
– Может быть, и неплохо оказаться первым, - сказал Быков, - но лезть из кожи вон, чтобы быть первым - занятие нескромное. По крайней мере для ученого.
Жилин подмигнул Юре. Юра понял это так: "Мотай на ус".
– Не знаю, не знаю, - сказал Юрковский, демонстративно возвращаясь к отчету.– Во всяком случае, Михаил обязан придерживаться исторической правды. В девяносто девятом году экспедиционная группа Дауге и Юрковского впервые в истории науки открыла и исследовала бомбозондами так называемое аморфное поле на северном полюсе Урана. Следующее исследование пятна было проведено годом позже.
– Кем?– с очень большим интересом спросил Жилин.
– Не помню, - сказал рассеянно Юрковский.– Кажется, Лекруа. Михаил, нельзя ли... э-э... освободить стол? Мне надо работать.
Наступали священные часы работы Юрковского. Юрковский всегда работал в кают-компании. Он так привык. Михаил Антонович и Жилин ушли в рубку. Юра хотел последовать за ними было очень интересно посмотреть, как настраивают недублированный фазоциклер, - но Юрковский остановил его.
– Э-э... кадет, - сказал он, - не сочтите за труд, принесите мне, пожалуйста, бювар из моей каюты. Он лежит на койке.
Юра сходил за бюваром. Когда он вернулся, Юрковский что-то печатал на портативной электромашинке, небрежно порхая по контактам пальцами левой руки. Быков уже сидел на обычном месте, в большом персональном кресле; рядом с ним на столике возвышалась огромная пачка газет и журналов. На носу Быкова были большие старомодные очки. Первое время Юра поражался, глядя на Быкова. На корабле работали все. Жилин ежедневно вылизывал ходовую и контрольную системы, Михаил Антонович считал и пересчитывал курс, вводил дополнительные команды на киберуправление, заканчивал большой учебник и еще ухитрялся как-то находить время для мемуаров. Юрковский до глубокой ночи читал какие-то пухлые отчеты, получал и отправлял бесчисленные радиограммы, что-то расшифровывал и зашифровывал на электромашинке. А капитан корабля Алексей Петрович Быков читал газеты и журналы. Раз в сутки он, правда, выстаивал очередную вахту. Но все остальное
Юра, ступая на цыпочках, положил рядом с Юрковским бювар. Бювар был роскошный, как и все у Юрковского. В углу бювара была врезана золотая пластина с надписью: "IV всемирный конгресс планетологов. 20.ХII.02. Конакри".
– Спасибо, кадет, - сказал Юрковский, откинулся на стуле и задумчиво посмотрел на Юру.– Вы бы сели да побеседовали со мной, стариком, - сказал он негромко.– А то через десять минут принесут радиограммы и опять начнется кавардак на целый день.– Юра сел. Он был безмерно счастлив. Вот давеча я говорил о приоритете и, кажется, немного погорячился. Действительно, что значит одно имя в океане человеческих усилий, в бурях человеческой мысли, в грандиозных приливах и отливах человеческого разума? Вот подумайте, Юра, сотни людей в разных концах вселенной собрали для нас необходимую информацию, дежурный на Спу-пять, усталый, с красными от бессонницы глазами, принимал и кодировал ее, другие дежурные программировали трансляционные установки, а затем еще кто-то нажмет на пусковую клавишу, гигантские отражатели заворочаются, разыскивая в пространстве наш корабль, и мощный квант, насыщенный информацией, сорвется с острия антенны и устремится в пустоту вслед за нами...
Юра слушал, глядя ему в рот. Юрковский продолжал:
– Капитан Быков, несомненно, прав. Собственное имя на карте не должно означать слишком много для настоящего человека. Радоваться своим успехам надо скромно, один на один с собой. А с друзьями надо делиться только радостью поиска, радостью погони и смертельной борьбы. Вы знаете, Юра, сколько людей на Земле? Четыре миллиарда! И каждый из них работает. Или гонится. Или ищет. Или дерется насмерть. Иногда я пробую представить себе все эти четыре миллиарда одновременно. Капитан Фрэд Дулитл ведет пассажирский лайнер, и за сто мегаметров до финиша выходит из строя питающий реактор, и у Фрэда Дулитла за пять минут седеет голова, но он надевает большой черный берет, идет в кают-компанию и хохочет там с пассажирами, с теми самыми пассажирами, которые так ничего и не узнают и через сутки разъедутся с ракетодрома и навсегда забудут даже имя Фрэда Дулитла. Профессор Канаяма отдает всю свою жизнь созданию стереосинтетиков, и в одно жаркое сырое утро его находят мертвым в кресле возле лабораторного стола, и кто из сотен миллионов, которые будут носить изумительно красивые и прочные одежды из стереосинтетиков профессора Канаяма, вспомнит его имя? А Юрий Бородин будет в необычайно трудных условиях возводить жилые купола на маленькой каменистой Рее, и можно поручиться, что ни один из будущих обитателей этих жилых куполов никогда не услышит имени Юрия Бородина. И вы знаете, Юра, это очень справедливо. Ибо и Фрэд Дулитл тоже уже забыл имена своих пассажиров, а ведь они идут на смертельно опасный штурм чужой планеты. И профессор Канаяма никогда в глаза не видел тех, кто носит одежду из его тканей, - а ведь эти люди кормили и одевали его, пока он работал. И ты, Юра, никогда, наверное, не узнаешь о героизме ученых, что поселятся в домах, которые ты выстроишь. Таков мир, в котором мы живем. Очень хороший мир.
Юрковский кончил говорить и посмотрел на Юру с таким выражением, словно ожидал, что Юра тут же переменится к лучшему. Юра молчал. Это называлось "беседовать со стариком". Оба очень любили такие беседы. Ничего особенно нового для Юры в этих беседах, конечно, не было, но у него всегда оставалось впечатление чего-то огромного и сверкающего. Вероятно, дело было в самом обличии великого планетолога - весь он был какой-то красный с золотом.
В кают-компанию вошел Жилин, положил перед Юрковским катушки радиограмм.