Стать человеком
Шрифт:
— Тогда скомандуй, где остановиться.
Жока на миг задумалась, а затем сказала:
— Поехали на проспект Пашарети, а по дороге где-нибудь выйдем.
Машина остановилась на площади Хидас. Миклош подписал водителю путевой лист и, попрощавшись с ним, взял Жоку под руку и повел по улице, которая в этом месте слегка поднималась в гору. Солнце уже скрылось, окрасив горизонт багрянцем. Стало чуть холоднее, снег хрустел под ногами. Девушка шла с задумчивым видом, глядя себе под ноги. В углублениях, остававшихся после нее, тускло поблескивала
— Ты, случайно, не знаешь кого-нибудь, кто сдает комнату? — спросила вдруг она.
Миклош остановился:
— Не делай глупостей, Жока!
— Я вполне серьезно. За эти дни я все хорошо обдумала и решила, что после похорон обязательно уйду из дома.
— Но почему?
— Не хочу больше там оставаться. Не могу простить отца, а жить вместе и мучить друг друга бессмысленно.
— Чего же ты не можешь простить ему?
— Смерти матери. Это он толкнул ее на самоубийство...
Они медленно пошли по скользкому тротуару.
— Жока, пойми меня правильно, я не собираюсь вмешиваться в ваши семейные дела, но очень прошу тебя подумать, прежде чем что-то предпринять. И не будь так несправедлива по отношению к отцу...
— Я все хорошо обдумала, а по отношению к отцу я справедлива.
— Как в таком случае следует понимать твои слова, будто именно отец толкнул мать на самоубийство? Не сердись, Жока, но я в это не верю. Подожди, не перебивай меня, пожалуйста. — Произнося эти слова, он обнял девушку за талию. — Я, конечно, плохо знаю твоего отца, но все равно не могу поверить, чтобы он своим поведением довел мать до самоубийства. Часто мы слишком торопимся найти козла отпущения и обвинить его во всех тяжких грехах. Ты слушаешь меня?
— Слушаю.
— Лично я не представляю такой ситуации, когда бы у человека не было иного выхода, кроме самоубийства. Не верю я, что твоя мать попала именно в такое положение, тем более что у нее было все.
— А унижения?
— Не шути, Жока. Ты, к примеру, позволишь, чтобы тебя кто-то постоянно унижал? Унизить можно только того человека, который позволяет себя унижать. Но если даже допустить такую возможность, то разве самоубийство — единственный способ избавления? Ну, уж ты меня прости! Я не собираюсь говорить плохо о твоей матери, однако...
— Ты ничего не знаешь, а берешься судить...
— Хорошо, я ничего больше не скажу. Можешь уезжать от отца. Кое-кто, наверное, начнет восхищаться: вот, мол, какая дочка у Варьяша, смелая и отчаянная... Но на какие средства ты собираешься жить? За самую паршивую комнатенку придется платить не меньше трехсот форинтов в месяц, а ведь помимо этого нужны деньги на одежду, на питание... А? А каков твой месячный доход? Уж не думаешь ли ты, что отец станет выплачивать тебе ежемесячное пособие за то, что ты с ним порвала? Да и зачем ему снимать для тебя комнату, когда у него имеется великолепная вилла с роскошной обстановкой? Прежде чем совершить необдуманный шаг, хорошенько все взвесь.
Жока слушала Миклоша не перебивая. Каждое сказанное им
— Ты, конечно, прав, — согласилась Жока. — Волей-неволей приходится идти на компромисс. Ведь я полностью завишу от отца...
— Я бы мог посоветовать тебе выйти замуж, но замужество — это тоже своего рода зависимость. По крайней мере, до тех пор, пока ты учишься и не являешься самостоятельным человеком. Советую тебе просто поговорить с отцом.
В этот момент они свернули на улицу Орша и в лицо им подул холодный ветер. Жока почувствовала, что начинает мерзнуть, и теснее прижалась к Миклошу. Дойдя до угла улицы Феньвеш, они остановились. Жока думала о том, как не хочется идти домой. Надо будет разговаривать с отцом и дедом, а о чем? Дедушка Шпитцер для нее совершенно чужой человек, с ним, собственно, и говорить-то трудно: старик изрядно подзабыл венгерский, да и общей темы для разговора у них нет.
— Скажи, Миклош, ты бы мог жить за границей?
Этот вопрос очень удивил Лонтаи, к тому же он был задан так неожиданно.
— Не знаю, я над этим никогда не задумывался.
— Сколько лет ты прожил в Москве, пока учился в военной академии?
— Четыре года, но так и не смог привыкнуть. Правда, мы были очень заняты учебой...
— А вот мой дедушка как в сорок пятом уехал во Францию, так с тех пор ни разу на родине и не был. Он, видимо, уже привык к тамошней жизни... Ты не зайдешь к нам? Я приготовлю кофе или чай. Мне бы хотелось, чтобы ты зашел...
— А я не буду мешать вам?
— Мне ты не помешаешь.
— Тогда согласен.
Девушка открыла калитку и взяла офицера под руку:
— Пошли... Не знаю почему, но мне очень хорошо оттого, что ты рядом...
Дьерди удивленно воззрилась на юношу. Из прихожей следом за ней на лестничную клетку вырвался поток теплого воздуха.
— Ну входи же, входи!
А Эндре, словно зачарованный, стоял на пороге и разглядывал черноволосую девушку. Когда они встречались в последний раз, у Дьерди были светлые волосы.
— Ну, что с тобой? — рассмеялась она. — Ты что, остолбенел? — Эндре переступил наконец порог, и только тогда Дьерди вспомнила, что он зашел к ней после похорон. Ей стало немного неловко, и она сказала: — Извини меня, пожалуйста, чуть было не забыла, что ты с похорон. Снимай шинель.
Из комнаты доносилась громкая танцевальная музыка. Эндре вдруг перестал раздеваться и спросил:
— У тебя гости?
— Бланка со своим кавалером. Родители уехали отдыхать в Татры, вернутся только завтра. Ну, снимай же свою шинель!