Старый дом
Шрифт:
— С какою вестью? — спросил он его.
— Во всяком случае не с дурной… Видите ли, я должен свести вас в комитет…
— В комитет?!.
— Да, и теперь от вас самих будет много зависеть… пойдемте, мешкать нечего. Только прежде позвольте — я завяжу вам глаза… это необходимо.
Борис, конечно, не стал возражать. Плац-адъютант завязал ему глаза самым добросовестным образом и вывел его под руку. Борис жадно вдыхал в себя зимний воздух. Он чувствовал некоторую слабость в ногах; но голова его освежилась. Его вели
Платок сняли. Он увидел перед собою многочисленное собрание, сидевшее за большим столом. Стол был покрыт зеленым сукном. Множество восковых свечей освещало вороха бумаги, портфели, чернильницы и перья. Он узнал почти всех из сидевших за этим столом. Все это были высшие сановники. Он нередко встречался с ними в обществе, у некоторых из них бывал как хороший знакомый. Но теперь эти, внимательные к нему и любезные люди так глядели на него, как будто видели его первый раз в жизни.
Между ними находился и великий князь Михаил Павлович. Он взглянул на Бориса и тут же опустил глаза. Председатель этого комитета, военный министр Татищев, маленький любезный старичок, с которым еще недели три тому назад Борис провел вечер, обратился к нему и бесстрастным, спокойным голосом спросил:
— Вы были на площади среди мятежников?
— Был, — ответил Борис.
— На вас указывают как на одного из лиц, возмущавших солдат.
— Это неправда, я никого не возмущал…
— Из бумаг, у вас найденных, видно, что вы были в близких отношениях с Рылеевым, вы принадлежали к тайному обществу, которого он был одним из членов.
— Нет, я не принадлежал к этому обществу.
— Но вы ведь знали о его существовании?
— Знал.
— Вы разделяли взгляды Рылеева относительно того, что будто необходим насильственный переворот?..
Борис смутился. Он начинал бояться за каждое свое слово; первою его целью было никого не выдать, а он не знал, в какой мере все известно этому собранию.
— Я смотрел на Рылеева как на умного, образованного человека и уважал его как писателя, — проговорил он, — его политических взглядов я не касался и не знаю, каковы они…
— Каким же образом вы объясните, что у вас найдены бумаги тайного общества?
— Какие бумаги? — спросил Борис.
— Вот эти… заключающиеся в этом портфеле… Ведь этот портфель взят у вас?
— Да, у меня…
Если он не был в состоянии выдать ни одного из этих легкомысленных людей, сделавшихся, хотя и невольной, причиной его несчастья, — то тем более он не мог выдать брата. А все же ему не хотелось губить и себя. Ему было тяжело лгать на себя и он сказал:
— Портфель этот взят у меня, но я клятвенно могу засвидетельствовать, что не открывал его и не знаю содержания этих бумаг.
Все
— От кого же вы получили портфель?
Вопрос был естественный, и Борис знал, что сейчас об этом спросят и что он должен будет ответить.
— Этот портфель был мне дан на сохранение…
— Кем?
— Я не могу сказать.
— Но вы должны сказать! — со своей обычной живостью вскричал великий князь. — Ведь в этом все дело… Будьте чистосердечным… Утаивая главное — вы себя погубите!
— Я не могу сказать и не скажу! — упавшим голосом и с тоскою повторил Борис.
— Это ваше последнее слово? — спросил Татищев.
— Да, последнее…
По знаку председателя, Борису опять завязали глаза, и он вернулся в свою келью.
На другой день к нему пришел священник. Борис обрадовался этому посещению, но когда священник начал его уговаривать ничего не скрывать от судей, он впал в уныние.
— Батюшка, я всю ночь думал, как мне следует поступить, — сказал он, — и решил твердо… Моя совесть покойна — я не был бунтовщиком… не хочу также быть клятвопреступником.
Священник печально покачал головою.
— Вы присягали на верность государю?
— Присягал.
— И вы, конечно, помните слова присяги? Следовательно — по прямому смыслу оной, вы обязаны не покрывать, а напротив того — открыть злоумышленников и врагов государевых… Разве я могу убеждать вас быть клятвопреступником? Я только желал бы одного — чтобы вы им не были.
Борис невольно смутился и опять, как уже не раз в жизни, перед ним встало неразрешимое противоречие. Он изложил священнику это свое состояние.
— В таком случае, — сказал тот, — вы не имели никакого права давать клятвенного обещания этому человеку не выдавать его… вы никоим образом не должны были принимать от него эти бумаги.
— Да, я вижу, что виноват! — с мучением проговорил Борис. — Итак, я должен, значит, понести наказание за вину мою… Я и понесу его… Но выдать я не в силах… меня могут пытать, меня могут казнить; но я не сделаю этого. Его дело, этого человека, сказать, зачем и при каких обстоятельствах он передал мне эти бумаги. Если же он не сделает этого — тем хуже для него; но я его не выдам, и не уговаривайте меня больше, батюшка! Вы можете довести меня до отчаянья и все же ничего не достигнете…
Священник скоро убедился, что это правда. Он вышел, так ничего от него и не добившись.
Опять потянулись дни; прошла целая неделя. И опять, как-то вечером, плац-адъютант завязал Борису глаза и вывел его из тюрьмы. На этот раз его посадили в карету и повезли. Ехали довольно долго. Потом его вели с завязанными глазами по целому ряду комнат. Он чувствовал под своими ногами мягкие ковры. Потом он слышал — отворилась дверь и заперлась за ним.
Звучный и показавшийся ему как будто знакомым голос проговорил: