Старые истории
Шрифт:
Но вот, вижу, вымотался, сник весь, дрожит. Отвел я его в стойло. Он мордой в дальний угол уткнулся, да так и замер. Зашел к нему попозже: все так же стоит, ото всех и всего отвернувшись. Прежде чем домой идти, опять навестил — то же самое. А вечером звонят мне, сообщают — хозяин его в этот день умер. Так-то вот.
— Думали, не переживет Софист этого своего горя, — вступил в разговор Федор Сергеевич. — Потому как видеть никого не хотел. Есть ест, а потом опять в свой угол носом. Да тут догадались приехать навестить его дети хозяина. Он их, почитай, всю жизнь знал.
— Еще два года прожил, — радостно вспомнил Алексей Павлович. — А потом как-то прихожу к нему, а он лежит. В жизни себе этого не позволял. Я ему: «Софист, вставай! Чего разлегся?» А он встать уже не может. Хочет, да сил нет. Я ребят кликнул, подняли мы его, на ремни подвесили. Да ты знаешь, как это делается, — кивнул он Анне Павловне.
Та знала. Старых лошадей подвешивали под пузо на брезентовом полотнище: лошадники не усыпляют своих друзей за ненадобностью, на конюшне этого не водится.
— Позвонили вдове его хозяина, — задумчиво продолжил Федор Сергеевич. — Дескать, недолго осталось. Если интересуетесь, приезжайте попрощаться. Вмиг прилетела. Еще по коридору идет, а старик уже голос подает. Шумит из последних сил. А она и в денник робеет войти — не приучена. Хозяин ее к лошадям не подпускал, боялся — зашибут. Детей с четырех лет верхами посадил, а ее — нет. Берег. И все равно Софист ее узнал. Она к нему с трепетом, как к частице незабвенного мужа. А у него слезы текут. Хотя лошади вообще-то не плачут. Не по этой они части.
— А может, все-таки плачут? — засомневалась тронутая рассказом Анна Павловна. — С чего вы взяли, что нет? Это в наших условиях им не по кому плакать: только и делают, что хозяев меняют. То завод, то ипподром, то спортивная команда, то школа для любителей.
— То мясокомбинат, — сказал злобно Алексей Павлович.
— Кого тут оплакивать? — продолжила свою мысль, как бы не заметив эскапады Алексея Павловича, Анна Павловна. У нее сегодня были другие задачи в жизни. Бодрые. — Просто Софист — очень родственный человек. Хорошо чувствовал свой прайд.
— Людей он хороших чувствовал, — осадил не в меру культурную Анну Павловну молодой неизвестный наездник. — Дай бог всем нам так.
— Да-а, с лошадьми не соскучишься.
— Еще как не соскучишься, — значительно взглянув на Федора Сергеевича, произнес с каким-то особым смыслом Алексей Павлович. — Тогда такой случай вышел… — и умолк в раздумье.
— Да уж расскажи, — разрешил Федор Сергеевич. — Оно, конечно, загадочное явление, но интересно.
— Так интересно, что глаза на лоб. Всякое бывало — среди лошадей живем. Но такого…
— Алексей Павлович, да говори же, — заныла Анна Павловна. — Все мое любопытство разбередил.
— Собрались мы в моей комнате втроем: он, — кивнул на Федора Сергеевича, — я и наш зоотехник помянуть хозяина Софиста. Разлили по рюмочке. Но даже поднять не успели, веришь? Вдруг слышим, лошадь заржала, в конюшне
— Понимаешь, если бы мы хотя бы до рюмок успели дотронуться, могли бы уговорить себя, что пригрезилось. А то ведь нет! Если не веришь, зоотехника спроси, он вообще глава местного общества трезвенников.
— Мистика какая-то, — прошептала Анна Павловна. — Но я верю. У ученых людей спрошу, пусть мне научно объяснят, а то так с ума сойти можно. Больше такое не повторялось?
— Отчего же нет? Обязательно. Когда Софист пал, — и Федор Сергеевич снова погладил траву на холмике. — Но в тот раз только единожды. Ускакала лошадь и не вернулась. Но мы уже ученые были, не сдрейфили.
— Живешь, крутишься, всякой ерундой занимаешься, а настоящая жизнь проходит мимо, — вздохнула Анна Павловна. — Мне вот сейчас даже некогда по конюшне пройтись, лошадьми полюбоваться. А они мне даже снятся по ночам.
— Знаешь, какие требования старые кавалеристы предъявляли к коню? — спросил молодого наездника Алексей Павлович. — Нет? Так я тебе скажу. У него должны были быть четыре признака от мужчины, четыре от женщины, четыре от осла, четыре от лисицы и четыре от зайца.
— Какие же?
— От мужчины лошади следовало получить силу, мужество, энергичность и хорошо развитую мускулатуру. От женщины — широкую грудь, долгий волос, красоту движения и кроткий нрав. От осла — прямые бабки, торчащие уши, выносливость и звонкий голос. От лисицы — тонкие ноги, пушистый хвост, смекалистость и плавный ход. Ну а от косого — широко поставленные глаза, высокий прыжок, быстроту реакции и скорость.
— Да, целая наука, — вздохнул молодой. — Учиться и учиться.
— У тебя пойдет, — сказал Федор Сергеевич. — У тебя чутье на лошадь есть.
Минут через сорок Анна Павловна уже маялась у дороги, дожидаясь своих. И с тихой радостью вспоминала вечное братство «лошадиных людей», которым перед расставанием дала слово прекратить безобразное поведение и регулярно приезжать, иначе равнодушие ее будет приравнено к измене. В довершение всего ей были подарены полмешка отборной картошки (вместе с мешком) — больше она отказалась взять, не Самсон ведь. Алексей Павлович дотащил мешок до дороги. Хотел остаться, чтобы усадить в автобус, но Анна Павловна, дав еще раз крепкое, нерушимое слово приехать в ближайшую субботу, отправила его обратно на конюшню.