Старые истории

Буденная Нина Семеновна

— Что же у вас паркет такой паршивый? — спросил он искренне.

— Он изначально такой был, — вздохнула Анна Павловна. — Его циклюй не циклюй — толку никакого. Менять надо, да неохота.

— А этот-то чего у вас тут делает? — Иван Захарович ткнул пальцем в небольшую фотографию отца, засунутую за стекло книжной полки.

— Отец это мой.

— Кто?

— Этот вот.

— Как отец?

— Ну как это бывает — обыкновенный отец. Папа, одним словом.

— То есть он ваш родной

папа?

— Именно.

Иван Захарович несколько застолбенел, но быстро переварил новость.

— Очень приятно, — сказал. — А зовут-то вас как?

— Анна.

— А по отчеству?

— Павловна.

— Господи, да конечно же Павловна, что же это я, дурак старый. Ну, Павловна, ты даешь!

— Да что же здесь такого, Иван Захарович? У большинства людей есть дети. Есть и у нашего, и я одна из них.

Тем часом она влекла Ивана Захаровича на кухню, приведя, посадила и махнула рукой по скатерти — клеенок не любила.

— Не обидитесь, что на кухне принимаю? Тут удобнее, — а сама засуетилась, захлопотала, захлопала дверцей холодильника.

А Иван Захарович пытался разобраться в своем настроении. Оно быстро улучшалось, и совсем не от возможности пропустить рюмочку: про эту предстоящую рюмочку он даже забыл. Просто вот к нему отнеслись уважительно, да и женщина оказалась не чужая, а знакомая, раз родитель знакомый. И старалась она вокруг него вполне душевно и весело, хотя повод, по которому происходило гостевание, был печален.

— Да, Павловна, — сказал Иван Захарович, которому передалось настроение хозяйки и стало просто и хорошо. — Порадовала ты меня.

— Чем же?

— Уважением. От другого кого я бы не принял. От тебя принимаю.

— Помянем тетку, Иван Захарович, — сказала, присаживаясь к собранному столу, Анна Павловна. — Была у нас одна такая интере-е-сная личность. Последняя из отцовских. Больше из них — братьев-сестер — никого не осталось.

— Хороший человек-то была?

— Оригинальный.

— Ну, земля ей пухом, как говорится. — Иван Захарович задумался. — Уходят люди, и какие люди. Оглянешься, а кругом пусто. — Запечалился. — А ты что же не пьешь? Нехорошо это. Один не стану.

— Не могу, я за рулем, мне еще по делам ехать. А ты, Иван Захарович, отдыхай. Свое ведь отработал сегодня?

— А то не знаешь, с какого часа мы шебуршимся? А вчера вечером из дома начальство вытащило, работенку нашло, будь она неладна.

— Какую?

— Да пьянь одну перетаскивать пришлось.

— В вытрезвитель, что ли?

— В вытрезвитель — это милиция. На территорию соседнего дэза.

— Не пойму я, Иван Захарович.

— Что тут понимать? Алкаш в подворотне нашей разлегся. А мы его за руки, за ноги — и через переулочек в другую подворотню.

Пусть отдыхает на территории соседей. Они к нам во двор свои бочки из-под краски сложили и посегодня не вывозят, сколько ни просим. Вот и получайте.

— Интриги.

Открытие жиличкиных корней тянуло на размышления, воспоминания.

— Если не торопишься, Павловна, поговорим?

— Да чего там, давай.

— Вот ты баба умная, неумной быть тебе нельзя — наследственность не позволяет. Образование имеешь. Имеешь?

— Имею.

— Опять же с людьми — тоже не дураками — вращаешься. — Иван Захарович уселся повольней и поудобнее. — Вот и ответь, почему одним везуха, а у других в кармане — вошь на аркане.

— Ты насчет денег, что ли, Иван Захарович? — спросила Анна Павловна, понимая, что не насчет никаких он денег, о другом совсем, но что денежный вопрос все равно потом будет затронут. И разговор может оказаться долгим.

— При чем деньги, хотя деньги тоже. О другом я. Вот смотри. Я восемнадцатого года, так? Деревенский. Как жила деревня, знаешь?

— Слышала.

— Семилетку я все же кончил. На земле работал, потом война. От звонка до звонка. В последние дни — в Австрии — осколком шарахнуло. Видишь — вот? — Иван Захарович наклонился, взлохматил негустую шевелюру, привычно разложил ее на прядки, и Анна Павловна увидела небольшую пластмассовую пластинку, врощенную в череп. Иван Захарович стыдливо прикрыл ее волосами.

— Вот, — сказал чуть погодя.

— Да-а, — грустно сказала Анна Павловна.

— В деревню не вернулся, потому некуда и не к кому было возвращаться. Фашисты там огнем и мечом прошлись. Остался один.

— Ты что же, с тех пор все на неквалифицированной работе?

— Да нет, и на заводе был, и в инвалидной артели. Женился потом. Ты не думай, у меня с деньгами слава богу, и пенсия, и оклад, я ведь и не пьющий особо, того не подумай. Это я вчера у шурина на именинах погулял — сегодня болею.

— Нельзя вам пить, Захарыч. Сколько ваших, фронтовиков, эта водка проклятая добила.

— Это, брат, легко говорить. Людей тоже понять надо, через какой ад прошли, чего навидались. Фронтовика с обычным человеком равнять нельзя. Да я сейчас о другом. В судьбу веришь?

— Знаешь, верю.

— Ну вот, — обрадовался Иван Захарович. — Одним — все, другим — ничего.

— Я, честно говоря, полагала, ты с этого начнешь. Давай разбираться. Ты, наверное, так думаешь: вот я — хороший человек, честно всю жизнь делавший свое дело, защитник Родины, теперь тут с ни свет ни заря метлой махаю, а к подъездам в полдевятого машины черные подкатывают и по одному кое-кого по кабинетам развозят. А чем же я хуже? Так ведь?