Старые друзья
Шрифт:
Значит, таких, как мы, было много. То есть мы были не единицы, а явление. Только из нашей компании шестнадцатилетними на фронт ушли четверо: Вася Трофимов, Костя-капитан и мы с Андрюшкой. Вспоминаю об этом, потому что обнаружил в кладовке давным-давно написанные несколько страниц. Сегодня кое-кому они могут показаться чуточку сентиментальными, но
землю могу есть, что это не так: сентиментальность не по моей части, хотя и цинизм тоже. Эти странички, которые я вам сейчас преподнесу, хорошо продуманы, взвешены и полностью отражают мои убеждения.
МАЛЬЧИШКИ
Даже сегодня, когда я перечитал уйму отличных книг и облагородил мозги Монтенем, мне бывает трудно разобраться в самом себе. Так могу ли я правильно судить мальчишку, из которого вырос?
Нас, облысевших ископаемых, нынешние третируют как дохлых собак.
— В наше время… — вспоминаем мы.
— В ваше время, — перебивают нынешние, — вы в норы забились и рта не раскрывали!
Молодости свойственна жестокая категоричность, но не станем петушиться и попробуем взглянуть на себя из прошлого.
А ведь все, ребята, было далеко не так просто.
Да, на наших глазах были шоры, и мы многого не знали. И в школе, и по радио, и в газетах нам каждый день, каждый час доказывали, что «Сталин — это Ленин сегодня» и что «нет другой такой страны на свете, где так вольно дышит человек». Нам внушали, что следует возмущаться «врагами народа» и, наоборот, восхищаться Павликом Морозовым.
Но поймите, было время, когда не знали, что Земля круглая, а тех, кто это утверждал, бросали в застенки. Ньютона с его познаниями сегодня не приняли бы на первый курс физмата, а Кулибин не смог бы без специальной подготовки работать простым конструктором.
Мы очень многого не знали, мы — верили.
С детского сада мы верили, что энергия Днепрогэса и уголь Кузбасса приближают победу мирового коммунизма.
Мы верили в то, что «Красная Армия всех сильней» и что врагам не пить из Волги воды. И продолжали в это верить даже в трагическом сорок первом.
Со всех сторон нас окружали враги, и мы гордились своей исключительностью. Тем, что мы — первые.
Для нас, подростков, воздух над страной был густо насыщен верой, энтузиазмом, подвигом. Человек, совершивший подвиг, на следующий день становился всенародным героем. Его имя повторяла вся страна. Уважение, которым пользовались орденоносцы, граничило с благоговением — тогда еще не было всеобщей раздачи орденов и Звезд по поводам и без повода. Академик Шмидт и Папанин, Чкалов и Громов, Гризодубова и Осипенко, Стаханов и пограничник Карацупа — это были люди исключительной судьбы, которым так хотелось подражать.
Да, кое-что нас смущало, даже потрясало и пробуждало пока еще малоосознанные чувства. То один, то другой школьный товарищ приходил на уроки заплаканный, робко стирал с парты написанное мелом «сын врага народа!», а потом иной раз и сам куда-то исчезал. Когда посадили отца Мишки-пушкиниста, разоблаченного славными органами НКВД инженера-вредителя, мы впервые не поверили, потому что добрее человека в жизни не видели. Но об этой истории я расскажу потом; тогда же, в конце тридцатых, она казалась нам нелепой ошибкой, которую обязательно исправят.
И на школьных
Мы знали, что будем воевать с фашистами и что это будет война не на жизнь, а на смерть. Но не было ни одного мальчишки, который хотя бы на секунду усомнился, что мы победим.
С лета сорок первого мы жили войной днем и ночью. Днем мы о ней думали, а ночью она нам снилась. Мы метались на постелях, скрываясь от танков, бросали гранаты и с криком просыпались от кошмаров рукопашной.
Война заполнила все наше существование. Она лишила нас детства с его беззаботными радостями. Каждый стал старше самого себя в годы войны. А это неизбежно породило такие скрытые силы, о которых мы даже не подозревали. Мы перешли в новое качество в своем понимании жизни и ответственности за нее.
Ранее за нас отвечали родители, теперь мы возложили это бремя на свои, плечи. Нас словно схватили за загривок и швырнули в водоворот: одни утонули, а другие выбрались, сознавая, что отныне могут все. В упоении своей самостоятельностью мы часто ошибались и преувеличивали свои возможности, наш опыт, проглоченный слишком большим куском, развил не столько ум, сколько энергию. И самоуверенность наша шла от незнания.
Вывод был закономерен: мы можем и должны уйти на фронт.
Мы опирались на железные факты.
Аркадий Гайдар в шестнадцать лет командовал полком.
Саша Чекалин, наш сверстник, стал Героем.
Юные партизаны — в каждой газете.
Значит, в пятнадцать-шестнадцать лет каждый патриот, способный носить оружие, имеет право убивать и быть убитым. Тем более что — Когда страна быть прикажет героем, У нас героем становится любой.
— Взрослый! — уточняли взрослые.
— Где, где это сказано? — горячились мы.
Мы горячились и возмущались, потому что чувствовали всем своим существом: мальчишке нужен подвиг, чтобы самоутвердиться в этом мире. В то время, когда Родина истекает кровью, нельзя жить только для того, чтобы жить.
Таков был вывод, к которому мы пришли тогда.
Всего этого забыть нельзя. Вот почему мы так часто говорим: «В наше время…»
Статистика доказала, что наши сыновья выше ростом, крепче и более развиты, чем были их отцы. Наши сыновья лучше одеты, у них вдоволь хлеба, который нам доставался по крохам, у них часто отдельные комнаты и даже квартиры. И все это как раз то, за что мы боролись.
Но статистика бессильна доказать другое: что в воздухе, которым мы дышали, было больше романтики. И разве мог быть скептиком самый неисправимый на свете романтик — мальчишка тридцатых годов?
И не осуждайте его: он очень многого не знал, но многое сделал.
Перечитал я эти страницы и подумал, что и сегодня написал бы их так же. Честно, уважаемые сограждане, так оно все и было на самом деле. А если бы было не так, а иначе запросто могли бы войну проиграть. Но это уже из области гаданий, ибо ни опровергнуть, ни доказать сие невозможно.