Старт
Шрифт:
Лавина свела нашу суть к единой дилемме: жизнь или смерть? Жизнь против смерти. И в тот миг мы ощутили по-настоящему, что означает быть вместе.
Никто и ничто уже не отнимет этого у нас, не разделит нас.
Все, что было до того, весь пройденный путь, вся наша жизнь — все было одним неудержимым стремлением к абсолютному безраздельному ВМЕСТЕ.
Опора
Что может стать опорой в рухнувшем мире?
Альпенштоком пытаемся
Реальный мир утратил свою стабильность, превратился в плывущую бесформенную неудержимую массу.
Язык лавины высунулся из-за скалы и лизнул склон. А в нашем воображении забушевали вековые смерчи. Рушатся целые горы.
С громовым треском раскрывается грудь земли, и нельзя ей помочь.
Все летит в пропасть.
Устойчивость — только в тебе самом, внутри твоего существа, в пластах воспоминаний и мечтаний, познаний и надежд, и нравственных порывов, в духовном мире каждого из гибнущих. Все, что складывалось, копилось, зернышко к зернышку, боль к боли, усилие к усилию, то, из чего создавался ты, твой мир, — оно теперь твоя устойчивость, твое равновесие.
Каждый из нас сам создал себе опору.
И это долгое мучительное создание себя осуществилось в нашей группе альпинистов, близких друзей.
И центр внутреннего равновесия всей группы один — чувство долга!
Лавина не усыпляет, а пробуждает нас
Глаза наши раскрываются, чтобы узреть истину, мимо которой мы прежде шли вслепую. Или почти вслепую.
Никогда не постигли бы мы этой истины, если бы не оказались в лавине.
Больше всего рискуешь не когда пускаешься по опасному пути.
Не тогда, когда решаешься идти.
Не тогда, когда выбираешь именно этот путь.
Рискуешь, когда рождаешься на этой земле.
Тебе предстоит все.
И самое страшное: быть униженным.
И самое мучительное: недостаток воздуха.
И самое неприемлемое: слепота.
И все же ты родился человеком и должен до конца отстаивать свое право быть человеком, даже ценой мучений и смерти. Ценой самой тяжкой агонии: задыхания. Ценою зрения.
То, что ты рожден человеком, — твой самый тяжкий долг. Даже смерть твоя должна быть смертью человека.
Вся жизнь — в пространстве от вдоха до выдоха
Причудливые снежные пещеры под наслоениями белой братской могилы. В тесных, уже рушащихся ледяных камерах затворены наши судьбы: прошлое и будущее, осуществленное и неосуществимое, испытанное и утраченное, хрупкая надежда на спасение.
Лавина с холодным бесстрастием сжала нас, словно в ладони — губную гармонику. Лавина — это накопленное время, миг к мигу, ожидание к ожиданию, — до конца! У каждого — свое, сокровенное, прочное, пронесенное
В эти короткие и бесконечно длительные мгновения, покуда каждый из нас ведет отчаянную борьбу за воздух, мы заново проживаем и оцениваем самые значительные эпизоды нашей жизни, упущенные возможности, ошибки, непоправимое.
В перенасыщенное время последней минуты умещается самая интенсивная внутренняя жизнь человека, обреченного на смерть.
Память преображается в воображение.
Мы спешим наверстать все то, что нам предстояло бы, то, что будет отнято у нас навеки.
Внутри, в лавине, — наше будущее.
Мы еще молоды. Мы еще не жили. И для чего все было?
Время умирающего растянуто до бесконечности.
Мы проживаем все с предельной ясностью и точностью. В реальной жизни мы действовали как во сне. Сейчас мы приходим в себя, теряя жизнь.
Внутри, в лавине, под фосфорическими звездами снега, каждый из нас ужасается: как можно было растратить столько бесценных мгновений?! Жизнь распылена по мелочам. А надо было полнить, насыщать собой всякий миг! Жизнь — это многозначные мгновения, и они — в нас, и ничего более!
Каждый по-своему сознает всем своим существом, что упустил жизнь, в ожидании чего-то иного упустил настоящее. Направлял все чувства на то, чтобы угадать, что ждет впереди, рисовал будущее в воображении и не воспринимал настоящего. Жил в текучем времени и сам становился текучим, ускользал от самого себя. И вот время остановилось. И ты замер. В последний миг своей жизни ты живешь полно, ты весь в себе, ты больше не ускользаешь.
Твои чувства обострены до предела. То, что не было до конца прочувствовано в прошлом, ты полноценно проживаешь теперь.
И только теперь становится понятно: никто из нас никогда не был таким, каким мог быть, все мы только намеревались с т а т ь.
Теперь мы обретаем внутреннее зрение. Молниеносно возникают контрастные, выпуклые, яркие образы. Никакой мути.
Внутреннее зрение видит все иначе: в одно и то же время вместе и по отдельности.
Но неужели только перед смертью человек ощущает истинную красоту и ценность жизни? Почему?
Впервые ощущаешь вкус, когда вкушаешь в последний раз.
Дорого мы заплатили за верность зрения.
Лицом к лицу
До этой минуты мы почти всегда видели друг друга со спины. Внезапно, перед смертью, все обернулись лицом. Раскрылся внутренний мир, истинный образ.
Упали снежные маски. Блеснула во всем многоцветии жизнь. Сколько различных индивидуальностей крылось за этими однообразно присогнутыми плечами!
За плечами каждого — судьба.
И все мы связаны невидимой бечевкой, сплочены в едином стремлении к одной вершине, сдавлены одной лавиной.