Шрифт:
или СКЛАДКИ НА ДРОЖАЩИХ КАРТОННЫХ РУКАХ
(рассказ)
Я точно помню, что всегда боялся постареть: вот годы прошли, и я старик. Я не благообразный дедушка, который пьет чай в кресле-качалке и следит, чтобы внучки не шалили. Я параличный комок перекрученных жил, в котором еле теплится слабый огонек жизни.
В настоящий момент я представляю собой костлявое чучело, ждущее, пока пришедший с работы сын отмоет дерьмо с моих ног и перестелет постель. Mертвеющий кишечник вновь предал меня и опорожнился как раз после того, как сиделка
– Ааааээуу…
– Ничего страшного, папа, ты полежи пока в кресле – я уберу.
Первая реплика была моя: речь тоже оставила меня. Все что сохранилось – это остатки хватательного рефлекса правой руки и возможность шевелить пальцами правой ноги. Стоит сжать руку в некое подобие кулака и кожа на ладони собирается в огромные складки, которые потом долгое время не расправляются, как будто кожа отделилась от мышц. Как вы уже убедились, я могу мычать. К сожалению, эти функции не позволяют ни произнести, ни написать двух заветных слов, которые мне бы хотелось сказать сыну. Я так хочу сказать ему эти два слова: уверен, он бы понял меня.
Жена сына с детьми на время переехала к матери. Не будем лукавить – это время пока я не ступлю на тропинку ведущую к багряному закату. Я ее ни в чем не виню, даже в том, что она бросила мужа в трудную минуту. Только я вижу, как ему трудно: как он сидит у моей кровати по вечерам и смотрит в окно на падающие мертвые листья. В такие моменты я забываю, что не умею говорить, и мычу ему что-нибудь ободряющее. Он в свою очередь говорит мне что-нибудь ободряющее. Сын этого не показывает, но, видимо, считает, что я окончательно впал в детство.
Каждый день ровно в десять вечера, сын выключает свет и уходит спать. Я со страхом ожидаю этого момента. Момента, когда начинается бесконечная ночь без сна. Когда тот, кто все время прячется в шкафу, начинает пыхтеть и перетряхивать тряпки, грызть дверцу, пытаясь продраться ко мне. Когда парень с седыми косичками, сидящий в комнате внучки за столом через стенку от меня, поворачивает ко мне свою безумную улыбку и смотрит. Он смотрит до самого утра и только с первыми лучами солнца отворачивает лицо к стене. Это какой-то темный силуэт на картине реальности, хотя с виду обычный парень, если не обращать внимания на седые волосы до плеч, по бокам заплетенные в мелкие косички, и глаза… Днем он не так страшен, я почти забываю о нем. А ночью я просто лежу и боюсь. Я не могу повернуться к стенке и свернуться клубочком, как делал это в детстве. Я не могу заплакать. Я не могу замычать и позвать сына, потому что тогда он удостоверится в том, что я спятил, и сдаст меня в богадельню. Остатки добрых чувств сына – единственное, что придает мне мужества и позволяет продержаться до утра, пока мой мальчик не включит свет и не приложит к губам стакан с водой.
Затем приходит худая и бледная сиделка. Не знаю подробностей ее личной жизни, но выглядит она хуже меня. В то же время, как заведенный механизм, выполняет свои обязанности девять часов, когда сын на работе. Каждые три часа перекладывает меня с одного края кровати на другой, каждые два часа дает пить. Два раза в день она меня кормит. Все строго по расписанию и без эмоций. Подавать сигналы жизни мне приходится только
Еще два года назад я был крепышом для своих семидесяти лет: через ремень свисало приличное пузико. Теперь кожа на заднице до того истончилась, что кости таза разрывают ее и появляются пролежни, сколько бы раз в день моя анерексичная подруга не переворачивала меня. Еще несколько месяцев назад скорость, с которой я превращался в тень, ободряла и внушала надежду на скорый финал. Но затем выяснилось, что человек может жить даже в теле, состоящем только из костей. Я вспоминаю фотографии узников концлагерей, и это приводит меня в отчаяние: они цеплялись за жизнь слишком долго. Уже полтора года после инсульта я каждой минутой своего существования разрушаю жизнь сына и уничтожаю не только остатки любви ко мне, но и все светлые чувства, которые позволяют человеку жить в мире с самим собой.
Говорят, старики живут прошлым. Будто бы память о недавних событиях почти сразу стирается, а события, канувшие в лету десятилетия назад, видятся так хорошо, словно происходят сейчас. Со мной так не произошло. Я почти забыл все хорошее, что случалось со мной в течение всей моей жизни, да и плохое тоже. А вот события последних лет помню отлично. Тех лет, когда моя жизнь катилась вниз по наклонной. Когда я слабел и умом и телом. Больше всего мне запомнились глаза моего сына, когда он в первый раз увидел, как еда начала вываливаться у меня изо рта.
Поначалу паралич коснулся только левой половины тела, тогда я еще мог сам доковылять до сортира. Три месяца я провалялся в центре реабилитации. Сын приезжал ко мне каждый день. Его жена с детьми – раз в неделю. Все было не так уж и страшно. Но затем мне стало хуже. В больнице держать меня больше не было смысла, и сын забрал к себе. В то время я еще мог довольно связно говорить и сейчас проклинаю себя за то, что не сказал ему заветных слов.
Снова наступает вечер. Седелка уходит, и сын занимает свое место в кресле напротив меня. Солнце пробивается сквозь ветви деревьев и кажется, что листья в огне. Близится закат. Я смотрю на сына и взглядом пытаюсь доказать ему, что не сошел с ума. Молю бога, чтобы мне удалось произнести хоть два слова и попросить сына, убить меня. Он всегда был послушным мальчиком и освободил бы меня от этой скорлупы и спас бы свою жизнь. Только я вижу, как моя боль, замкнутая в коже и костях, точит его силы и лишает его мужества.
Но мой мальчик больше не смотрит на меня. Он смотрит на голые ветви деревьев, и закатное солнце играет на его лице красноватыми бликами. В глазах стоят слезы, а я, обреченные на неподвижные муки, даже не могу обнять его и успокоить, как делал это, когда он разбивал коленку в детстве. Сын протирает глаза руками, пожимает мне руку и желает спокойной ночи. Свет гаснет. Он так и не посмотрел мне в глаза и я думаю уже не посмотрит больше.
Зато парень с седыми косичками, весь день ждавший своего часа, с упоением поворачивает ко мне свою сумасшедшую улыбку. И его взгляд пронзает меня холодными иглами страха. В чем-то он даже прекрасен, в чем-то привлекателен, но, Боже, как мне страшно быть одному в темноте пока парень грызет мою душу своими глазами, а тварь в шкафу истончает дверцу.