Stargirl. Звездная девочка
Шрифт:
Еще Старгерл записалась в команду по кроссу, занятия которой проводились на поле для гольфа округа Майка. Красными флажками был отмечен маршрут для бегунов. На первом же занятии, посреди трассы, она свернула налево, когда все другие – направо. На финише она так и не появилась, и ее исключили из команды.
Однажды в коридоре завизжала какая-то девочка, увидевшая, как из холщовой сумки Старгерл с изображением подсолнуха выглядывает бурая мордочка. Это была домашняя крыса Старгерл, которую она, оказывается, каждый день носила с собой в школу.
Однажды утром, когда у ее класса
Нам хотелось как-то приструнить ее, привести к общему знаменателю, как это проделывалось с остальными, но никак не могли пробиться дальше того, чтобы обзывать ее «странной», «с приветом», «чокнутой». Ее поведение сбивало нас с толку. Как будто над всей нашей школой в безоблачном небе завис один большой вопрос:
«И ЧЕ?»
Казалось, все говорило в пользу предположения Хиллари Кимбл. Старгерл не была настоящей… Она не настоящая…
И каждый вечер, ложась в постель и рассматривая луну через окно, я думал о ней. Можно было опустить жалюзи, чтобы в комнате стало темнее, но я никогда этого не делал. В этот тихий час, в освещенной луной спальне я как бы отстранялся от реальности. Мне нравилось ощущение, которое давал мне лунный свет, как будто бы ночь – это не противоположность дня, а какая-то его глубоко личная часть. Как будто рядом на моей белоснежной простыне свернулась клубком дикая пустынная кошка и тихо мурлыкала, напевая о чем-то сказочном.
В одну из таких лунных ночей до меня дошло, что Хиллари Кимбл ошибается. Старгерл – настоящая.
3
Мы с Кевином спорили дни напролет.
Моя основная задача в качестве продюсера заключалась в том, чтобы приглашать гостей в шоу «Будет жарко». Как только я с кем-нибудь договаривался, Кевин начинал что-то узнавать про этого ученика, придумывать вопросы.
Каждый день он терзал меня:
– Ну что, поговорил с ней?
И каждый день я отвечал: «Нет».
Под конец Кевин рассердился.
– Что значит «нет»? Так ты хочешь, чтобы она пришла на шоу?
Я сказал, что не уверен.
– Не уверен? – выпучил он глаза. – Как ты можешь быть не уверен? Мы же договорились в столовой еще несколько недель назад. Даже думали о нескольких выпусках со Старгерл. Это же просто бомба.
Я пожал плечами.
– Так то было тогда. А теперь я не уверен.
Он посмотрел на меня, как будто у меня выросло третье ухо.
– Что тут сомневаться?
Я снова пожал плечами.
– Ну ладно. Ее приглашу я, – сказал он и пошел прочь.
– Тогда тебе придется искать другого режиссера, – сказал я.
Он замер на месте. От злости Кевин дернул плечами. Повернувшись, он ткнул в меня пальцем:
– Лео, ты иногда такой придурок.
И он ушел.
Мне стало не по себе. Мы с Кевином Куинланом обычно соглашались друг с другом во всем. Мы
И чего я заартачился?
Я не знал. У меня было какое-то смутное ощущение, в котором мне чудилось предостережение: «Оставьте ее в покое».
Тем временем «гипотеза Хиллари» (как это называл Кевин) о происхождении Старгерл породила другие теории.
Она хочет, чтобы на нее обратили внимание и пригласили сниматься в кино.
Она нюхает бензин.
Она свихнулась от домашнего обучения.
Она инопланетянка.
Та крыса, которую она берет с собой в школу, – только вершина айсберга. У нее дома их сотни, и некоторые размером с кошку.
Она живет в городе-призраке в пустыне.
Она живет в автобусе.
Ее родители – цирковые акробаты.
Ее родители – колдун и ведьма.
Ее родители лежат овощами в коме в больнице Юмы.
Мы следили за тем, как она, сидя в классной комнате, достает из своей холщовой сумки гофрированную сине-желтую занавеску, расстилает ее на парте и подтыкает с трех сторон. Наблюдали, как она ставит на парту прозрачную стеклянную вазочку высотой дюйма три и в нее – бело-желтую маргаритку. Она проделывала это перед каждым уроком, в каждом классе, шесть раз в день. Маргаритка была свежей только в понедельник утром. К последней перемене лепестки ее поникали. В среду лепестки начинали опадать, а стебель сгибался. В пятницу цветок касался края сухой вазы, а его увядшая головка роняла желтую пыль в пенал для карандашей.
Мы подпевали ей, когда она поздравляла кого-то из нас с днем рождения в столовой. Мы слышали, как она приветствует нас в коридорах и классах, и удивлялись, откуда она знает наши имена и даты рождения.
Ее круглые, словно у застигнутого врасплох оленя, глаза придавали ей постоянно изумленный вид, так что мы оборачивались и оглядывались по сторонам, думая, что что-то пропускаем.
Она смеялась, когда никто не шутил. Она танцевала, когда не играла музыка.
У нее не было друзей, но она была самым дружелюбным человеком во всей школе.
В своих ответах на уроках она часто говорила про морских коньков и звезды, но не знала, что такое футбол.
Она утверждала, что у нее дома нет телевизора.
Она была ускользающей. Она была сегодняшним днем. Она была завтрашним днем. Она была слабым ароматом цветка кактуса, порхающей тенью сыча-эльфа. Мы не знали, что с ней делать. Разумом мы пытались прикрепить ее булавкой к пробковой доске, словно бабочку, но булавка просто проходила насквозь, а бабочка улетала.