Старая вера
Шрифт:
Что касается Анны и ее Друзей, то здесь и речи не могло идти о примирении с королевой. Анна слишком хорошо знала Елизавету, хотя они никогда не были особенно близки. Елизавета, как раньше ее отец и сестра, охлаждала горячие головы борцов за справедливость двумя средствами — веревкой и топором.
— В конце концов, нас сорок человек против одного, — напомнил практичный Невилл. — Если он задумал предать нас, мы сможем немного утешиться, прикончив его.
На том и порешили. На вопрос, куда они, собственно, держат путь, Ормистон коротко кивнул в сторону стада:
— Поезжайте за ними.
Прежде
Вблизи Ормистон показался графине еще более отталкивающим, чем раньше. В его облике было что-то липкое, напоминающее постыдную французскую болезнь. Его приторное дружелюбие раздражало. Как ни странно, он оказался весьма словоохотлив и сразу стал Делиться с Анной своими заботами. В основном они касались бесчинств на дорогах, расправ с неугодными и тому подобного. Этот негодяй то и дело поносил Господа, пересыпая свои россказни цветистой бранью. Он глубокомысленно заявил, что вообще-то ему претят бессмысленные убийства, но всегда найдется тысяча причин для убийства вполне осмысленного.
Анна не удержалась и спросила, действительно ли он убил лорда Дарнли, своего номинального сюзерена и консорта Марии.
— Дарнли был тщеславен и порочен, он и так зажился на этом свете, — убежденно ответил Ормистон, качая головой. — Однажды в Холируде он ворвался к королеве и зверски убил ее учителя музыки, просто так, по злобе. Бедная Мария, она ожидала ребенка, и она была вынуждена лицезреть все это.
Анна успела наслушаться рассказов о несчастьях, преследовавших Марию в пору ее жизни в Шотландии. И когда .та собралась бежать на юг, Анна, чуть ли не одна из всех, предложила ей укрыться в своем доме. Елизавета грозилась жестоко наказать каждого, кто осмелится оказать помощь беглянке, единственным прегрешением которой было кровное родство с царствующей королевой. Анна видела, что Мария не в состоянии помочь себе сама. Елизавету же родной отец объявил незаконнорожденной, обезглавив при этом и ее мать, и ее мачеху. Гнездо ядовитых змей скорей стало бы прибежищем Марии, чем ее собственная семейка.
Ормистон повздыхал о судьбе несчастной и продолжил свой рассказ:
— Когда Дарнли лежал больной в постели, кто-то подсыпал в подвалы пороху, не желая марать руки об это ничтожество. Только Дарнли оказался то ли оборотнем, то ли заговоренным. Церковь взлетела на воздух, а он остался цел и невредим. До сих пор по его шее петля плачет. У этого безмозглого негодяя полно врагов, каждый был бы рад отправить его на тот свет, его смерть была так же естественна, как старость, но именно меня обвинили в том, что я приложил к ней руку.
— Ах вот оно что, — только и .сказала Анна и остаток пути ехала молча.
— Приложил руку?.. — вопросительно повторил Том.
—
Ормистон улыбнулся графу Вестморлендскому, словно это попечение об убийствах было знаком его доверия к возможным союзникам.
— Что за страна! — воскликнул Вестморленд.
— Англия сейчас не лучше, иначе мы не оказались бы здесь, — заметила Анна. Она глубоко вздохнула. Морозный декабрьский воздух обжег горло. Через три дня Рождество. — Боже, — взмолилась графиня, — позволь мне дожить до Рождества. Я не хочу быть брошенной в темницу, откуда прямая дорога на виселицу, в Рождество Господа нашего Иисуса Христа.
Почуяв близость жилья, овцы заблеяли громче. Волк привел их в овчарню, поняла Анна. Ормистон крикнул, чтобы люди держались подальше от сложенного из камней загона. Анна старалась не отставать от провожатого. Впереди замаячили неясные очертания приземистой лачуги, чернея на фоне хмурого неба, закопченная труба напоминала гнездо гигантской ласточки. Наверно, эта хижина принадлежит какому-нибудь бедняку, подумала Анна. Тут Ормистон сделал всем знак спешиться. Покосившаяся лачуга оказалась местом их ночлега.
— Вы хотите, чтобы мы спали здесь? — возмутился Вестморленд. — Да в Англии хозяин собаке не позволит ночевать в этом сарае.
— Так то в Англии, — недобро усмехнулся Ормистон. — Но мы у себя в Шотландии до того любим песье племя, что готовы дать кров даже английским собакам, чтоб им не пришлось спать на снегу.
Анна спешилась, скрывая в темноте улыбку. Наконец-то не нужно больше трястись в седле, наконец-то можно отдохнуть.
Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и на мгновение всех ослепил яркий свет очага. На пороге стояла древняя, седая как лунь старуха. Она могла приходиться Ормистону кем угодно — матерью, бабкой, а может, просто присматривала за домом. Голову ее покрывала шерстяная шаль. Это существо со сморщенным, словно печеное яблоко, лицом когда-то было, вероятно, ослепительной красавицей. Старуха сделала Анне знак следовать за ней, даже взглядом не удостоив английских лордов.
Крохотное жилище было пропитано запахами дыма, еды, животных. Старуха что-то приветливо и оживленно говорила Анне, но та не могла ни слова разобрать из быстрой скороговорки, к тому же наречие казалось незнакомым, от него веяло древностью. Пришлось позвать Ормистона, чтобы он. перевел. Оказалось, она хотела уступить Анне единственную постель в доме, на которой спала сама. Это ложе представляло собой набитый соломой тюфяк, брошенный в угол хижины.
Анна буквально валилась с ног, но ей, графине Нортумберлендской, все еще казалось странным лечь спать полностью одетой, да к тому же в окружении мужчин — они постоянно входили и выходили, громко хлопая дверью. Ормистон отправился пересчитывать украденных за день овец, а Том пошел посмотреть, как устроились на ночлег его люди.