Старая щука

Воропаев И.

Завеса брызг, поднятая ударом хвоста щуки, на мгновение заслонила от меня эту трагическую сцену. А когда брызги осели, лысуха почти без сил плавала кругами. Цыплята, не понимая в чем дело, но инстинктивно чувствуя, что произошло что-то неладное, сбились в кучу и громко кричали. Потревоженный коростель вытянул длинную шею и, склонив набок голову, смотрел на обескураженную неудачей щуку, лениво уходившую в камыши.

Лысуха, судорожно мотнув длинными лапками, ткнулась головой в воду.

Осиротевшие малыши с писком жались к мертвому телу матери, стараясь забиться

под ее безжизненно распущенное крыло.

Мне стало жалко сирот, и потому я не отнял у них убитой матери, стынувшим теплом которой они еще хотели погреться, а постарался незаметно уйти.

Домой я возвращался с тяжелым грузом на душе. Всю дорогу в глазах стояла огромная щука, а в ушах звенел жалобный писк трех маленьких лысух. Конечно, на воде подобные трагедии вполне закономерны, но все же мне хотелось наказать щуку.

С такими мыслями я подошел к дому. С улицы сквозь редкие стволы яблонь и груш нашего сада я увидел копошившегося на гумне деда. Усевшись с теневой стороны мякинника, он чинил грабли - готовил их к сенокосу: старик не любил сидеть без дела, обязательно что-нибудь мастерил.

Я подошел и, прислонив к стене мякинника удочку, присел на ступицу разбитого колеса арбы.

– Ну как?
– спросил дед, не глядя на меня.

– Все!
– ответил я упавшим голосом.

– Чего все?
– встревожился он и, прикрыв один глаз, стал смотреть вдоль ряда зубьев, проверяя, правильно ли сидят они на колодке.

– Отгрызла последний крючок, - пояснил я, хлюпнув носом.

– Не уберег-таки!
– словно упрек бросил он мне, отложил в сторону грабли, достал из кармана замызганный кисет с махоркой и стал крутить цигарку.

Я сидел и молча смотрел, как свертывал он ее своими коричневыми от ожогов и загрубевшими от работы пальцами.

– И идол же тебя знает, - начал он, не отрывая глаз от цигарки. Неудачник ты у меня, как я замечаю, в рыболовном деле. Все беды к тебе липнут, как мухи к паршивой козе.

А когда я рассказал ему про трагическую гибель лысухи, он внимательно выслушал, потом крепко затянулся несколько раз подряд, сказал:

– То, что ты не тронул малых и не взял от них убитой матери, - это хорошо. Это значит, что у тебя вот тут, - он легонько стукнул себя кулаком в грудь, - не ведро с мазутом, - и подумав, добавил - но без матери они все одно погибнут!..

– А может быть, переловить их сеткой да выкормить?
– подсказал я...

– Глупость, никчемная затея!
– решительно отверг он.
– Вот если они прибьются к другой матери-лысухе, это их спасет. А щуку непременно надо уничтожить! А то она, еще чего доброго, домашнюю птицу запросто начнет косить. Только вот надо покумекать, чем ее заарканить!
– и, хлопнув ладонью по колену, сказал:

– Есть способ!

Чудесный старик был мой дед: он искренне разделял со мной успехи и радости, и если на мою голову сваливалась беда, он, как верный друг, непременно находил способ помочь горю. Уж он-то обязательно что-нибудь придумает!

Старик тяжело поднялся с места, бросил на кучу щепок грабли и молча исчез

в мякиннике. Там он чем-то шуршал, звенел и, наконец, вышел с двумя ржавыми обручами от старой сорокаведерной бочки. Подойдя ко мне, стукнул их один о другой, точно проверял пригодность к делу, и, видимо, оставшись довольным, сказал:

– Принеси-ка из амбара наковаленку, пяток гвоздей и захвати с прируба старую сетку! Найдешь?

– Найду, - ответил я и со всех ног припустился в амбар.

Когда я вернулся, дед уже разрубил в одном месте обручи и прилаживал их друг к другу. Из гвоздей быстро нарубил заклепок, и с моей помощью склепал концы двух обручей вместе. Получилось кольцо с поперечником в полтора метра. Потом обтянул это кольцо сеткой, получилось нечто похожее на небольшой подъемник.

– Догадываешься?
– спросил оп меня.

– Ага.

– Ну, и как?

– Ничего, - тоном знатока произнес я.

– А теперь смотри!
– сказал он и, приблизившись к курам, что блаженствовали на золе, так ловко бросил круг, что две курицы и встрепенуться не успели, как очутились под сеткой.
– Во, понятно? Так вот. Бросай с опережением, на голову, - поучал он, высвобождая кур из-под обруча.

...Окруженный камышом и садами, словно в зеленой колыбели, тихо лежал плес. Метрах в трех от поверхности воды, как гигантский рог, отходил от толстого морщинистого ствола вербы сухой, очищенный от коры крепкий сук. На конце сук раздваивался, как рогатина. Вот на этих рогах я и устроился. Внизу, подо мной, спокойно стелилась гладь воды и, глядя вниз, я видел себя, вербы с грачиными гнездами, а в просветах ветвей - клочки голубого летнего неба. Но щука нигде не показывалась.

Откуда-то выпорхнул дергач и снова уселся на свою, видимо, излюбленную кочку. У стенки камыша, там где еще лежала убитая лысуха, прижавшись к ее боку, сидели пригорюнившись три птенца.

Когда солнце стало клониться к закату и из садов дохнуло свежестью, на вербах громче закричали грачи, видимо, там начался ужин. С тех пор как я забрался на этот сук, прошло уже не менее двух часов, все тело ломило от усталости, глаза слезились от напряжения, а щука как провалилась. Сколько раз я уже хотел бросить свою охоту и сползти вниз, но, вспомнив слова деда, что неудачам и бедам надо не сдаваться, бодрился и оставался на месте. Только когда солнце краем коснулось горы, что подковой охватывала с запада наш хутор, а на плес, затененный вербами, легла вечерняя синева, я вдруг увидел у дальней стенки камыша страшную голову старой щуки. Сердце у меня дрогнуло.

Чтобы дать хоть немного отдохнуть глазам, я отвел их в сторону и еще раз посмотрел на птенцов. Они по-прежнему молча жались к боку неподвижной матери. И тут в стеблях камыша, неподалеку от убитой птицы, взгляд мой уловил темный силуэт еще одной лысухи. Она держалась в чаще и не выплывала на плес. Не знаю, кто это был - самец или самка, брат или сестра убитой, но меня утешило, что поблизости от малышей-сирот находился их взрослый сородич.

Засмотревшись на лысух, я прозевал выход щуки на плес.