Станешь моей?

Чер Алекс

– Его я приберёг на случай, – наклоняется он к моему уху, – если тебя и правда похитят пираты. С твоим «везением» даже не удивлюсь.

А тем временем вся толпа в халатиках, брюках и пеньюарах. В кружеве, с отворотами и на пуговичках. В цветочек, с кармашками и в тапочках плавно, как косяк рыбы, перемещается к нашему дивану, чтобы послушать о чём мы говорим.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Адам.

– Чудесно, – покачиваю я перебинтованной ногой.

– Самое неприятное не то, что эти цветочные ежи выстреливают похожими на гарпуны иглами, –

согнув палец, показывает он, – которые потом приходится вырезать, иначе не удалишь, а то, что на конце каждой из них имеется резервуар с ядом. И он вкачивается в ранку постепенно. Чем дольше времени проходит, до того как эти иглы удаляют, тем опаснее. Не бегайте к морю, – грозит он, – иначе, пиу!

Стоящая ближе всех к нему девушка взвизгивает, когда он тыкает в неё пальцем. И ещё пару впечатлительных за компанию взвизгивают вместе с ней.

– Но хорошо всё, что хорошо заканчивается, – улыбается он, – подтягивая «ужаленную» и присаживая к себе на колено. – Боишься, Адриана?

– Ещё как! – смущённо убирает эта пугливая, бледнокожая до голубизны, девушка за ухо рыжеватые волосы, хлопая белёсыми ресницами. – Я вообще моря боюсь. Ни за что бы не полезла.

– А почему ежей назвали цветочными? – другая девушка тоже рыженькая и тоже из новеньких выступает вперёд. Её я запомнила по очкам.

– Они похожи на экзотические цветы, Лиз, – показывает Адам руками, – такая круглая розовая шапочка, состоящая из множества, казалось бы, безобидных цветоножек. А вот и новый крюшон! Ещё потанцуем или пойдём на балкон смотреть фейерверк?

В общем, голоса ожидаемо разделились. Но думаю, он прекрасно знал, что сейчас будет именно салют. Потому что, сначала он встаёт, не позволив Адриане рухнуть на пол с его колена, а потом, недолго думая, поворачивается и поднимает меня на руки.

– Салют, значит, салют! – идёт он со мной на руках на балкон.

Я знаю, как мне сейчас люто завидуют, что я поступила необдуманно, неразумно, неосторожно и при этом выиграла такой «приз»: бесконечное внимание Адама. Но, обвивая руками его шею, думаю о другом: что я чувствую себя в его руках как дома, но это дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. Мне словно чего-то в нём не хватает. Я запомнила его другим. То ли мебель переставили, то ли картину перевесили. Не могу понять, что опять не так.

Но он не такой!

Он знает всех девушек по именам, даже новеньких. А оставшись без наушника с утра не мог вспомнить даже моё «парное» своему имя. Неужели из-за меня специально выучил?

Он пахнет тепло. Южной ночью. Солёным ветром. Цветущими апельсинами. А в обед на меня веяло свежестью арктических ледников. Озоном. Небом перед грозой. Сменил духи?

А ещё он какой-то приторно правильный и любезный. Где резкость? Где красование собой? Где доминирующая мускулинность? Где «плохой парень»?

Или его плохое «я» просыпается только наедине? В спальне, где девушку можно ударить наотмашь, а потом засунуть в неё свой нелиберальный карающий член? А когда этот «петух» находится в курятнике, то невольно

включает режим «хороший отец», привлекающий самочек на подсознательном уровне? Он добросовестный, спокойный, надёжный, склонный к сотрудничеству – отличный кандидат для воспроизведения потомства.

– Как зовут твоего брата? – ставит он меня к перилам балкона и упирается в них руками в двух сторон так, что я невольно оказываюсь в кольце его рук.

– Давид, – откликаюсь я. – Но я зову его Додик.

– Жестоко, – усмехается он.

– Это моя месть ему за то, что он мелкая сволочь. Ему, конечно, не нравится. Но он всё равно вредный маленький гад, врун и ябеда. А ещё я его дико люблю.

– Не поверишь, у меня тоже есть брат, – смеётся Адам, – правда старший. И такой же засранец. Но хуже всего, что я его тоже люблю.

Дальше нам не дают говорить залпы фейерверка и восхищённые вопли девчонок.

В ночном небе снопами рассыпаются разноцветные искры, с треском разлетаются и опадают каскадами. Но я, воспользовавшись тем, что Адам ушёл (не может же он уделять внимание мне одной) бросаю перила и хромая, возвращаюсь в комнату.

– Не любишь салют? – с удивлением вижу я у шоколадного фонтана Кейт.

– А ты? – покрывает она жидкой глазурью клубнику, насаженную на тонкую палочку. И как ни странно, на неё даже брызги не летят.

– С некоторых пор все эти выстрелы напоминают мне похороны, – морщусь я от неприятных воспоминаний как с почестями хоронили папу.

– А мне войну, – откусывает она ягоду. Пачкает губы. Капает шоколадом на грудь. В общем, зря я засомневалась в её аккуратности.

– Первый крюшон был хуже, – наливаю я себе глоток нового. – Хорошо, что ты его перевернула.

– Хочешь секрет? – разглядывает она ополовиненную клубничину и после тёмного засовывает её под струи белого шоколада. – Я специально.

– Зачем?

– Слишком этой Аниты много. Она и в аквапарке на нём висла, всё делала вид, что расстроена из-за тебя. А Адам всё её утешал, обнимал, подбадривал. Не знаю, как только ты догадалась с ней пойти. О чём думала?

– Кейт, если она и знала про ядовитых ежей, то всё равно в воду я полезла сама, она меня не заставляла.

– Значит, повезло ей, – хмыкает она, капая на отворот пижамы и белым шоколадом тоже. – Уверена, она бы тебя всё равно затащила в море или задумала что похуже. Она между прочим в вещах твоих рылась. Сегодня в обед. А я её застукала. Так знаешь, что она мне сказала? Что это ты её попросила.

– А как ты догадалась, что я её не просила? – присаживаюсь я на высокий барный стул, но, чувствую пора мне возвращаться в палату. И нога ноет. И голова гудит. И пить мне, доктор предупредил, можно не больше бокала, а я второй цежу.

– Да очень просто! – разглядывает Кейт заляпанную одежду. – Я же твоя подруга. И я сама приходила к тебе, а меня не пустили. Значит, и эту, – брезгливо кивает она в сторону, где вероятно стоит Анита, – тоже бы не пустили. И вообще ведёт она себя отвратительно. Поэтому душ из крюшона заслужила.