Стамбульский реванш

Карпович Ольга

– Ты – никто! – окончательно рассвирепев, заорал Альтан. – Какая-то писака из страны третьего мира, которую никто не знает! Стареющая русская баба. Что, последний шанс, да? Я не позволю тебе пиариться за мой счет. Убирайся! Вон отсюда! И из моей жизни!

Толкнув Викторию плечом, он ринулся к двери зала, распахнул ее и кивнул головой на выход:

– Проваливай!

– Ну вот что.

Виктория чувствовала, как глаза захлестывает белая ослепляющая ярость, как холодеют виски и кончики пальцев. Она уже не видела замерших вокруг, ловя каждое слово, членов труппы. Режиссера, пытавшегося утихомирить разбушевавшегося актера. Лицо Альтана дробилось и дергалось перед глазами, превращая его в какого-то жестокого паяца, дикого клоуна. В эту минуту

ей показалось, будто гнев, поднявшийся внутри мутной душной волной, смыл из души все чувства к нему, все то сокровенное, теплое и искреннее, что было между ними. Чужой истеричный мужик, распоясавшийся хам, – вот кто стоял сейчас перед ней, указывая ей за порог.

– Я уйду, – негромко, сдерживая клокочущую в горле злость, проговорила она. – Но знай же, что ты – не звезда экрана, не великий драматический актер, ты жалкий неудачник, растративший свой талант на пустые мыльные оперы, а юность и красоту – на пьянство и разврат. И если кому из нас и стыдно показаться рядом с другим, то это мне, а не тебе. Безвольный истеричный придурок, никогда ты не станешь великим артистом, никогда тебе не видать мировой славы. Твой предел – тупые восторженные фанатки в интернете, только для них ты кумир и прекрасный принц. Я уйду. Но имей в виду, что с этого дня не будет тебе покоя. Ты еще вспомнишь, как обошелся со мной, и горько об этом пожалеешь.

Альтан еще что-то выкрикивал ей вслед, но Виктория уже вышла из зала, сбежала по ступенькам и выскочила на улицу.

Осень в Стамбуле – пора короткая, почти незаметная. И теперь она уже отступила, давая дорогу зиме. По переулкам гулял порывистый холодный ветер, доносивший запах снега с гор. Хмурое холодное небо низко нависло над домами, не пропуская ни единого лучика солнца. Где-то в отдалении ворчало, волнуясь, море.

Виктория глубоко вдохнула прохладный воздух. И снова, и снова – пытаясь успокоиться. Теперь, когда Альтан не маячил перед ней, бросая в лицо беспочвенные обвинения, злость отступила. И едкая обида затопила ее, мешая дышать. За что он так поступил с ней? Ведь она за эти недели поверила, что стала хоть сколько-то ему дорога. И сама позволила себе увлечься. Да что там, хоть с самой собой можно быть честной? Она влюбилась в него, как наивная восьмиклассница, замирая от восторга, любовалась его красотой, затаив дыхание, следила за его героем на экране, преклоняясь перед талантом, раз за разом сдавая свои позиции. И вот теперь он так жестоко посмеялся над ней, выставил вон, обвинив бог знает в чем.

Виктория, махнув рукой, поймала такси, села на заднее сиденье и только тут, отгородившись от всего окружающего мира, дала волю слезам.

4

Проклятый Альтан проехался по ней катком. Не пощадил, не пожалел. Не снизошел даже до того, чтобы как-то культурно окончить роман, который, по всей видимости, стал ему в тягость. Растоптал чувства, прошелся по гордости и человеческому достоинству. Осознавать это, как и то, что она сама, как неопытная девчонка, позволила втянуть себя в жестокую игру, подставилась, так искренне потянувшись к малознакомому мужчине, подпала под его невероятное обаяние и придумала себе не имеющих отношения к реальности сказок, было больно. Очень больно.

Разорвав отношения с ней, Альтан, похоже, все силы бросил на то, чтобы развеять курсировавшие слухи о нем и русской писательнице. В светской хронике едва ли не каждый день появлялись фотографии с вечеринок, где он был непременным и самым заметным участником. Виктория не собиралась следить за его жизнью, но снимки, на которых он то отрывался в развеселой компании, то обнимался с очередной пассией на один вечер, выпрыгивали на нее буквально отовсюду. Альтан на них был бледноват – очевидно, сказывались последствия загула, – но неизменно скалился ненавистной ей улыбочкой. И вообще производил впечатление человека, крайне довольного жизнью.

Это тоже не улучшало настроения. Но Виктория была не из тех женщин, кто, пережив любовную

драму, уходит в себя и предается самобичеванию. Бунтарская натура требовала спрятать разбитые надежды подальше и доказать всему миру – а прежде всего самой себе, – что сломить ее никому не удастся. Что, несмотря на окончившиеся крахом отношения, она молода, хороша собой, все еще способна сводить мужчин с ума и радоваться жизни. Что ей не больно, нет-нет, ни капельки. Она продолжает жить и получать от жизни удовольствие.

Перевод фильма был окончен. Ее участие в постановке спектакля тоже завершилось. Все гонорары были выплачены, и в принципе в Турции ее ничего не держало, можно было отправляться домой в Россию. Но Виктория не была бы самой собой, если бы не решила в качестве компенсации за пережитое устроить себе небольшие каникулы. Уезжать оплеванной и поджавшей хвост? Черта с два! Она всем покажет, что жизнь ее после предательства Альтана не окончилась.

Позже, возвращаясь в воспоминаниях к этой точке своего прошлого, она не раз гадала, как могло бы все обернуться, если бы ее дерзкая натура не потребовала удовлетворения. И приходила к выводу, что, вероятнее всего, жизнь ее постепенно вошла бы в привычную колею. Острая боль от оскорбления постепенно затерлась бы, осталась где-то глубоко изредка ноющей занозой. Но в целом все могло бы обернуться куда благополучнее и для нее самой, и для других.

Однако сетовать на прошлые ошибки и бесконечно рисовать в воображении радужные картины несбывшегося тоже было не в ее природе. А потому таким размышлениям Виктория предавалась редко.

В тот же день, когда деньги за работы были получены полностью, она решила отметить успешное окончание проектов в клубе на Истикляль, куда часто захаживала во время своих приездов в Стамбул. У этого заведения был некий богемный флер. Сюда заглядывали в основном представители творческих профессий, съехавшиеся в Стамбул со всего мира. Здесь несложно было встретить известного художника, за чьи картины ценители выкладывали кругленькие суммы, музыкантов набирающей популярность датской рок-группы, знаменитую актрису, только что покрасовавшуюся на красной ковровой дорожке в Каннах. И Виктория чувствовала себя среди этой публики в своей тарелке. Многие были ей знакомы, радостно махали руками, завидев ее в толпе, звали за свой столик, обменивались новостями. В общем, обстановка располагала к непринужденному веселью и дружескому общению.

В ту пятницу в клубе, как всегда, было шумно. Виктория для начала подсела к стойке, перекинулась парой фраз со знакомым барменом, выпила полосатый коктейль в высоком бокале. Потом ее позвали за свой стол знакомые, завязалась беседа. Вопросов об отношениях с Альтаном никто не задавал, и Виктория постепенно расслабилась. Вероятно, не так уж широко разошлись слухи об их романе, как Альтану нарисовало его больное воображение. Да и известность его, очевидно, была намного меньше, чем ему хотелось думать. По большому счету, всем этим молодым и талантливым хозяевам жизни было наплевать, что за драмы творятся у какого-то турецкого актера. Никто не собирался уделять им свое драгоценное внимание.

Викторию такой вариант более чем устраивал. Кроме всего прочего, он давал надежду, что вскоре и она сможет воспринимать случившееся как очередной малозначащий жизненный эпизод, перестанет видеть в нем крах единственной, слишком поздно настигшей ее настоящей любви.

Настроение слегка улучшилось, и, еще немного поболтав со знакомыми, Виктория отправилась на танцпол. Кое-кто из компании потянулся за ней следом, и вскоре на площадке образовался кружок. Виктория любила танцевать. Ей нравилось, как музыкальный ритм подчиняет себе тело, заставляет его двигаться в такт. Как музыка захватывает все существо, вытесняя докучающие мысли и сомнения. Нечто подобное она испытывала и когда плыла в море. Отдаться стихии, поймать ее дыхание, не противиться, но следовать за волной, зная, что тело само найдет способ слиться с ней, поймать плавное движение и вознестись на поверхность, к слепящему солнцу.