Сталинка
Шрифт:
– Повторите ещё раз, - я не верил собственным ушам. Это ж надо было им оказаться в одно время в одном месте?! И только много позже узнал, что никакое это не совпадение. Уж одному-то из них, точно, надо было.
Не буду вдаваться в кропотливые подробности следственного процесса, скажу только, что слова Левина подтвердились. Не от желания свалить вину на первого встречного, а от истинного страха выложил он всю правду. А бояться ему, правду говоря, было чего.
Да, Евдокимов ни случайно ночью оказался в нашем отделе. Фамилия сестры Евдокимова по мужу - Левина. Вот она и прибежала к братцу предупредить, что вещички его, спрятанные у них на чердаке, милиция изъяла. И муженька её задержали, а у него, известное дело, тёпленькая водичка в попе не удержится. Так что как пить дать, сообщит, что изъятые вещи принадлежат дорогому братцу. А в таком разе
А в Евдокимова Кокорин превратился в октябре тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Вместе с двумя другими своими подельниками, встретили на глухой просёлочной дороге трёх милиционеров, убили их, раздели, забрали документы и направились в поселение Корсаково Тасеевского района. Там устроили форменный грабёж и ещё пять смертей на их совести - местные жители. В их числе ваш дед. Так что власть в смерти твоего деда винить не приходится. Это главное, что я счёл нужным вам сказать.
После расстрела дежурного этим делом занималась целая группа следователей. У каждого был свой эпизод. Я хотел довести до финала линию Левина, так ли он прост, как оказывает себя? И вот настала пора предъявить изъятые вещи для опознания. Ведь Кокорин ни в какую не говорил когда и кого ограбил. А подельников своих на обратной дорожке, там же где и милиционеров, в спину расстрелял. Так что никто ничего, кроме самих потерпевших, сказать не мог. А потерпевшие считали, что это Советская власть такое творит, а раз власть - кому жаловаться? Да и потерпевших ещё надо было найти. Чьи вещи? Не известно. И тогда решили предъявить их в Корсаково для опознания. Да и самого Кокорина может кто-нибудь опознает. Так потерпевших установим и вину его докажем.
Опыта у нас тогда было маловато, какие мы следователи? Так, житейской смекалкой брали. И вот тут мне придётся виниться перед вами. Я отрабатывал линию Левина в этом деле. И искал, вдруг кто-нибудь из жителей опознает этого человека, как соучастника. Рассуждал так: Кокорин привез награбленное ни к кому-нибудь, а к Левину, так, может, не привёз, а вместе привезли? И потом, они родня, алчны оба, хоть и каждый по-своему. И пока я занимался с Левиным, другой милиционер проводил опознание вещей.
Когда предъявляли вещи жителям Корсакова, то некоторые детские и взрослые вещи, не могу сказать какие, опознала Агафья Грунько, то есть ваша бабушка. А вот ружьё она не опознала. Тогда я подумал, что значит, это ружьё кому-то другому принадлежит. И уже вернувшись в отдел, взял завернутую в мешковину, как я думал, бельгийку, чтобы сдать на хранение и на ощупь почувствовал неладное. Вместо бельгийки оказалось завёрнутым дробовое ружьё с рассверленным стволом двадцать восьмого калибра. Тут мне стало понятно, почему ваша бабушка не опознала его. Подменили, будь они не ладны! Такое ружьё - это большой соблазн для понимающего человека и тогда, и сейчас ценность не малая. И вот оно похищено. Все, кто ездил с нами на опознание вещей в это время находились на месте, в отделении, никто ещё домой не уходил. А ружьё, это не червонец, во рту не спрячешь. Да и в Корсакого его не опознали. Выходило, подменили перед самым опознанием. Но кто?
Сколько не искали, ни ту "бельгийку", ни виновного так и не нашли. Однако меня не переставала мучить мысль, что "бельгийку" украл мой подследственный Левин. Перед началом опознания он отпрашивался по большой нужде. А куда в той местности? Только в кусты недалече. Присматривал за ним солдат, но видимо не очень тщательно, лишь бы не сбежал. Левин мог выкрасть ружьё и спрятать в лесу.
Позже Левина освободили, учтя его добровольную помощь следствию, и тот факт, что он указал на опасного преступника. Так что Левин вполне мог вернуться и забрать спрятанное ружьё.
Федота Семёныча Кокорина, виновника тяжких испытаний, выпавших вашей семье, приговорили
– Давайте уж как есть.
– Пожал плечами Михаил.
– Ну, как есть, так как есть. Когда я смог вырваться из суматохи дел, то Левина в живых не застал. Случилось то ли невероятное, то ли то, что и должно было произойти.
– Бобыкин чуть заметно усмехнулся краешком рта. И продолжил рассказ.
– Как-то в лютые морозы Левин отправился на двор и провалился в нужник более чем по колена. Вылезти оттуда сам не смог, поскольку на голову свалилась доска с крыши, вот он так и стоял в дерьме без памяти, привалившись к дощатой стенке пока домашние ни хватились. А хватились они не скоро. Картина предстала им та ещё: стоит их батюшка за стенкой нужника, в том месте, где крышка поднимается, чтобы отчерпывать накопившееся добро, сверху доской прихлопнутый. И хоть не утоп в дерьме, как Федот обещал, однако же всё одно туда попал. Вытащили, в баню, отмыли, а вот ноги, потом доктор говорил, резко отогревать не надо было. Отрезали ему их врачи. Но пошло заражение и Левин помер. Приехал я, значит, покрутился, потоптался на том месте, где он провалился, но мороз, что поделаешь? Пошёл в дом, погреться, заодно с хозяйкой поговорить. Подумал, жена его должна что-нибудь знать. Увидел её и тут же слова Левина вспомнил, про его страдания...
– Бобыкин вдруг как-то засмущался, замялся, но всё-таки продолжил.
– Теперь уже была она не первой молодости. Но я скажу вам, мало найдётся мужчин способных устоять супротив такой стати. Глазищи чёрные блестят и не понять, то ли молнии метать собрались, то ли смеются, кофточка на груди вздымается так, что дух захватывает. Повернулась ко мне спиной и прошлась вперёд, приглашая войти. Ну... я тогда молодой был, и уж ежели в теперешние свои годы как вспоминаю, так дыхание перехватывает. А тогда... что и говорить. Шаг шагнула - юбка в одну сторону, ещё шаг - в другую... Кое-как взял себя в руки, спросил, мол, не знает ли она что-либо про ружьё, которое хранил её муж похоже, что за нужником?
– Отчего же, - говорит, - не знаю? Там и хранилось. Достали мы тогда то ружьё.
Я уж было обрадовался, нашлось! Но, не тут-то было.
– Когда мужу ноги врач решил отрезать, я чтоб спасити его, ружьё это продала заезжим людям. Кто такие - знать не знаю. Деньги все на его лечение потратила.
– Не помогло...
– посочувствовал я ей. А она:
– Отчего же?
Я, помниться, на месте подпрыгнул. Даже про её красоту вроде как позабыл. А она продолжает:
– Мужу моему не помогло. Помер он. Но за те деньги, врачи всё силы к его спасению приложили, и боль уняли так, что не мучился он в последние свои часы. А вот мне очень даже помогло. Живу в почёте и уважении среди сельчан. У нас тут ничего не скроешь. Вон семья брата... поди отыщи их на Российских просторах? А мне никто глаз не кольнул. Дом хороший, хозяйство. Опять же - Бог не обидел, - и руками по талии и бедрам себя так огладила, что у меня пот на лбу выступил.
– Сами подумайте, куда мне бежать? Что за жизнь на чужбине? Кто мне там дом построит и хозяйство справит? И всё из-за ружья, которое как пришло так и ушло.
– И тут, должен признаться, был я так удивлён этой женщиной, что язык мой отнялся и готов был всё, чтобы она не пожелала, совершить. Точно-то уж и не помню, как на ватных ногах уплёлся. И вот в чём теперь перед вами каюсь, так в том, что не уследил на следственном эксперименте за Левиным. Не укради он тогда ружьё, может многое бы сложилось по-другому.
Время быстро бежит. Оглянуться не успел - война. Фашисты рядом с Кокоринскими тоже свои метки оставили. Ну, я думаю, расчёт от меня получили сполна. Вспоминаю события своей жизни, и кажется мне, будто другой человек жил. Или я про этого человека кино посмотрел? Пролетела жизнь моя как один день. Только что ранее утро было, и я с дедом на рыбалку бегал. И вот поздний вечер. И сам я дед. Жену схоронил. Дети и внуки вдалеке живут. Забирали они меня к себе. Но жить там не смог. Боюсь, помру, похоронят в чужой земле. Вернулся домой, нашёл занятие, чтобы дома бирюком не сидеть. А ночи в старости длинные, жизнь короткая, вот и вспоминаю, чего такого забыл, чтобы лишку с собой в могилу не унести.