Сталин

Рыбас Святослав Юрьевич

Все последующие действия Сталина убеждают, что он сразу принял версию заговора оппозиции. Он должен был рассуждать примерно так: «Только что на партийном съезде я их простил, дал им хорошие должности, восстановил в партии. А они подло меня обманули!»

Не случайно Бухарин, как только узнал об убийстве в Смольном, понял, что ждет всех бывших оппозиционеров. По свидетельству писателя Ильи Эренбурга, Николай Иванович изменился в лице и произнес: «Вы понимаете, что это значит? Теперь он с нами может сделать все, что захочет. — И через минуту добавил: — И будет прав».

Бухарин

тоже не допускал мысли, что в Кирова стрелял одиночка. Какой может быть одиночка, когда легко найти несколько сотен отчаянных людей, ненавидевших Сталина и входивших в партийные верхи?

Это заговор. Только заговор! И кто стоит в его центре? Троцкий!

Характерно, что Троцкий, вскоре узнавший, что его называют организатором убийства, тотчас выдвинул контрверсию: это сам Сталин устранил своего соперника. (Неубедительность этого утверждения была очевидной для современников, только что наблюдавших братское отношение вождя к Кирову и продвижение его в Политбюро, Секретариат и Оргбюро. Тем не менее, когда после смерти Сталина его преемнику Хрущеву понадобилось откреститься от жестоких репрессий, чтобы выпрыгнуть из того времени, он использовал версию Троцкого.)

И еще одно воспоминание, об убийстве председателя Совета министров Российской империи Петра Столыпина, должно было прийти в голову Сталина. В заявлении фракции РСДРП в Государственной думе в октябре 1911 года по этому поводу говорилось, что Столыпин «погиб от рук охранника, при содействии высших чинов охраны». Несмотря на то что убийца Столыпина Богров был одиночка, водивший за нос полицию и охранное отделение, общественное мнение сделало козлом отпущения сам режим и его защитников.

Связать оба убийства было просто: противников у Кирова внутри политической элиты тоже было достаточно, охрана тоже удивительно легко пропустила Николаева. Отсюда вытекала мысль не только о заговоре, но и об участии в нем НКВД.

Вернемся к главным действующим лицам драмы 1 декабря. В этот день Киров не планировал быть в Смольном. Он в своей пятикомнатной квартире, где находилась обширная библиотека в 20 тысяч книг, готовился к докладу о результатах пленума ЦК партии, на котором было принято решение об отмене карточек на хлеб и крупы. Доклад он должен был делать в Таврическом дворце в 18 часов. Примерно в 15 часов 30 минут Киров звонил в Смольный второму секретарю обкома М. С. Чудову, у которого в то время проходило совещание по поводу предстоящей отмены продовольственных карточек, и сказал, что в Смольный не приедет.

Поэтому непонятно, что его заставило вдруг появиться в здании обкома?

Он не воспользовался специальным подъездом и, как обычно, входил через главный, как все. Его должен был сопровождать охранник, 53-летний оперативный комиссар ОГПУ Борисов, но Киров часто просил охранника идти поодаль, а то и вообще его не сопровождать.

Уже сильно стемнело, в пустых коридорах горел свет. Киров направлялся в свой кабинет на третьем этаже. За ним примерно в двенадцати метрах шел Борисов. На лестничной площадке третьего этажа, где находился пост охраны, Борисов остался. Что могло угрожать Кирову?

Ничего.

Тем временем Николаев вышел из туалета на том же третьем этаже и увидел Кирова. Он повернулся к нему спиной, подождал, пока тот пройдет, а затем двинулся за ним. Так они дошли до конца коридора, ведущего к кабинету Кирова.

Николаев вытащил из кармана пальто револьвер и выстрелил в затылок Кирова почти в упор. Киров рухнул на пол вперед лицом. Он умер сразу. Тотчас из ближайших дверей вылетел мужчина в военной форме. Увидев его, Николаев выстрелил в себя, но то ли поторопился, то ли в последний миг испугался, но пуля прошла мимо. Он упал в обморок рядом с убитым.

Дальше, понятно, началась суматоха, прибежал Борисов, появились врачи. Выяснилось, что Николаев жив. Его увезли на Литейный проспект, в здание НКВД.

А через восемь минут следователь НКВД Лазарь Каган начал допрос Мильды Драуле, инспектора управления по кадрам Управления уполномоченного Наркомата тяжелой промышленности.

Откуда она вдруг выскочила, эта Мильда Драуле, если от Управления уполномоченного, где она должна была находиться в ту минуту, до Смольного было немалое расстояние? Очевидно, она находилась где-то рядом в Смольном и именно к ней на свидание приехал Киров, изменив свои планы. Возникает вопрос: почему, еще не допросив обморочного Николаева, начинают допрос его жены? Где ее откопали? Ответ только один: все знали об отношениях Драуле и Кирова.

Кто же она? Жена безработного Николаева, мать двоих детей, член партии с 1919 года, работала в райкоме партии в Луге, переехала вместе с мужем в Ленинград, работала чернорабочей на заводе «Прогресс». В 1930 году неожиданно стала техническим сотрудником Ленинградского обкома, где и познакомилась с Кировым, в результате чего начались пересуды об амурной истории. В 1933 году перешла в Управление уполномоченного НКТМ, где ее социальный статус резко повысился (зарплата 275 рублей — как у инженера, квартира, санаторное лечение).

Допрос длился 2 часа 45 минут, но протокол состоит из полутора страниц машинописного текста. Какие ее показания не были включены в протокол? Можно сказать, что из протоколов убрали все сведения, касавшиеся личных отношений Кирова с Драуле. Более того, тех ленинградцев, которые говорили о ревности Николаева как о мотиве убийства, арестовывали и судили как контрреволюционеров. Поэтому Мильда Драуле после первого же допроса была обречена. Она, ее сестра Ольга и муж Ольги были расстреляны 10 марта 1935 года.

Однако вернемся к Сталину. После первых минут растерянности секретарь обкома Чудов позвонил в Москву Кагановичу и сообщил о случившемся.

Через несколько минут Чудову перезвонил Сталин. Потом Сталин звонил исполняющему обязанности начальника Ленинградского управления НКВД Ф. Т. Фомину и задал несколько вопросов: в частности, об одежде Николаева, не было ли при нем каких-либо вещей иностранного происхождения. Услышав отрицательный ответ, он помолчал и положил трубку. Очевидно, первой мыслью Сталина был белогвардейский след. Но первая информация о Николаеве ничего подобного не подтвердила.