Сталь остается
Шрифт:
И усмехнулась дрожащим беззубым ртом.
Аркет поняла, что выкинуть эту ухмылку из головы ей не поможет даже кринзанз.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
На следующее утро он отправился к Восточным воротам. Идея не из лучших, однако других после возвращения как-то не появлялось.
Ворота, построенные пару столетий назад вместе с ведущей к ним большой дамбой еще до того, как Трилейн разросся до самого моря, долгое время служили единственным входом в город. Немного грубоватые по нынешним представлениям, они отличались неброской красотой.
В
Жаль только, что здесь устроили камеру пыток.
Ну да надо же производить впечатление на гостей.
За усмешкой скрывалась зловещая правда. Всякий, кто впервые попадал в Трилейн через Восточные ворота, четко уяснял: в этом городе с нарушителями закона не шутят.
Едва ступив под арку, Рингил понял, что по крайней мере в последнее время здесь никого не казнили, иначе у камеры толпились бы зеваки. Сейчас по центральной, истертой тысячами ног, части двора беспрепятственно шли люди, катились повозки, брели животные. Вдоль стен растянулись торговые палатки, чумазые мальчишки носились туда-сюда, предлагая пешеходам фрукты и сласти. Двое аборигенов расстелили в углу пестрое гадальное одеяло, другие показывали фокусы с ножами и разыгрывали сценки из местных легенд. В нос бил тяжелый запах помета и протухшего жира.
Клетки, подвешенные под солнцем к прочным консолям, напоминали формой луковицы и выглядели издалека хрупкими, с узкими стальными прутьями, отходящими от верхнего стержня и соединяющимися на середине. Подойдя ближе, Рингил понял, что был не совсем прав в своем недавнем предположении — в одной из клеток еще находились человеческие останки.
Внезапно перед глазами словно задернули пылающую муслиновую штору, скрывшую от него настоящее.
Джелим в рубахе осужденного. Он кричит и бьется, когда его вносят в клетку. Иногда приговоренных опаивали перед казнью — либо в знак милости, либо потому что кто-то где-то положил достаточную сумму в нужную руку. Только не за такое преступление. Только не тогда, когда власть пожелала преподать наглядный урок.
И рука Гингрена, сжавшая его запястье. Плотное кольцо людей в доспехах вокруг обоих — на случай, если кто-то в бурлящей толпе, подхватив распространяемые шепотом слухи, установит нежелательную связь между бледным пареньком Эскиатом, замершим на возвышении среди знати, и обреченным на страшную смерть юнцом в клетке.
Ты увидишь все, мой мальчик. Ты будешь стоять и смотреть от начала до конца, даже если мне придется связать тебя.
Связывать не понадобилось. Ненависть и презрение к самому себе, которыми он пропитался за время, проведенное в компании Милакара, придали сил и решимости, наполнили
Как же он ошибался.
Джелима привели в клетку и распластали над опущенным стальным шипом. Стоявший внизу, под клетью, палач привел в движение механизм, стальная пика шевельнулась и медленно, дюйм за дюймом, пошла вверх. Долгий гортанный крик вырвался, казалось, из самого нутра Джелима, и он снова забился в крепких руках державших его людей. Крики перемежались нечеловеческими звуками, как будто могучий зверь норовил вдохнуть густую грязь. Словно бросая непристойный вызов толпе, Джелим поднялся на ноги, а из клетки на землю просочились первые капли крови, кала и мочи…
Рингил отступил к поручням — его выворачивало наизнанку, и рвота поднялась к горлу. Кто-то из солдат хлестнул его ладонью по лицу. Эскиатская знать расступилась — никто не хотел перепачкать дорогие одежды блевотиной слабака. Но никто и не смотрел на него с отвращением.
На него вообще никто не смотрел.
Внимание собравшихся было приковано к клетке и к источнику доносящихся из нее звуков. Рядом с Рингилом, сложив руки на груди и высоко держа голову, стоял Гингрен. Он тоже не смотрел на сына и даже не шелохнулся, когда Рингил побледнел и ближайший солдат сунул палец ему в рот и бесцеремонно повернул голову в сторону, чтобы мальчишка не задохнулся.
Ветер снова донес крик Джелима, и его снова вывернуло.
— А! Какого… — Голос оборвался и тут же прозвучал снова, но уже иначе, с подобострастными нотками. — О, ваша милость. Прошу прощения. Я не видел…
Рингил вздрогнул и вернулся в настоящее, обнаружив, что стоит посреди дороги, мешая движению. Он даже не заметил, что в какой-то момент зажмурился. Тряхнув головой, он отступил в сторонку, в отбрасываемую клетками тень.
Едва не обругавший его крестьянин, гнавший в город пару ослов, поспешил пройти мимо, не смея поднять глаз, чтобы не навлечь на себя неприятностей.
Человек в клетке был жив. Точнее, он еще не умер. Внешних признаков гниения не наблюдалось, и птицы еще не выклевали глаза, что нередко случалось до того, как в жертве угасала последняя искра жизни. Скорее, наоборот, в трупе сохранялось что-то, неприятно напоминающее жизнь. Голова безвольно свесилась вперед и вбок, но тело стояло прямо, удерживаемое в этом положении стальным шипом. Если бы не доходящая до лодыжек кремовая, вся в пятнах рубаха, его можно было бы принять за стоящего на посту солдата, повернувшего голову, чтобы размять затекшую шею. И даже шип, торчавший из тела под правым плечом, отдаленно напоминал рукоять заброшенного за спину палаша.
Не отдавая себе отчета, Рингил шагнул к клетке, чтобы посмотреть в лицо несчастного. Прятавшееся за ним солнце окружало голову мягким сиянием. Встретив неподвижный взгляд застывших глаз, он почувствовал, как и его лицо кривится в страшной гримасе.
— Чего вылупился?
Рингил в ужасе отшатнулся. Труп повернул голову, следуя за ним мертвыми глазами. Губы расщепились, обнажая почерневшие зубы. За ними мелькнул высушенный кончик языка.
— Да, ты, красавчик. Я с тобой разговариваю. Прошлым вечером, у себя дома, держался посмелее. А каково теперь? Струхнул?