Ссыльный

Уленгов Юрий

Я пожал плечами.

— То есть людей вам губить проще? — спросила Варвара, и в голосе её не было упрёка — скорее любопытство. Тёплое спокойное любопытство человека, которому по-настоящему интересен ответ.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня прямо, без улыбки.

— Знаете, Варвара Михайловна, — сказал я, — некоторые люди хуже животных. Их и не жалко вовсе.

Варвара усмехнулась. Едва заметно, одними уголками губ.

— Пожалуй, — проговорила она, — в этом я с вами соглашусь.

* * *

Поле открылось

за перелеском — длинное, широкое и заросшее прошлогодней травой по колено. С одного края темнела густая стена леса. С другого — тоже лес, но реже, с прогалинами. Между ними — версты две открытого пространства, ровного, как стол, если не считать нескольких кочек и кустов. В отделении, ещё верстах в трёх, лес был совсем уж густым и высоким.

Козодоев поднял руку, кавалькада остановилась. Из леса доносились звуки — далёкие, приглушённые крики, стук трещоток, лай собак. Загонщики работали. Правда, когда именно они поднимут зверя, было загадкой. Мог и час пройти, а могли и минуты.

— Ну вот, — Козодоев огляделся с видом полководца, обозревающего поле перед битвой. — Скоро выгонят. Рассредоточьтесь, господа, не кучкуйтесь. Стреляйте, когда будете уверены. Под чужую лошадь и выстрел — не лезть, я предупреждал.

Мы разъехались. Я остался на правом фланге, Варвара — рядом, Сабуров — левее, Бобров с Мошниным — по центру. Козодоев — чуть позади, на пригорке, обозревать поле. Лошади нервничали, пряли ушами. Буян под мной переступал, грыз удила — чуял зверя, или просто дурил, с ним не разберёшь.

Крики в лесу приближались. Собачий лай стал надрывнее, злее. Что-то затрещало в подлеске — ломалось, хрустело, будто сквозь чащу ломился тяжеловоз.

— Есть! — заорал Козодоев с пригорка. — Выгнали! Готовьтесь, господа!

Из леса, проломив кусты, вылетел кабан.

Здоровенный матёрый секач, чёрный, покрытый грязью и ветками, с маленькими злыми глазками и клыками, загнутыми вверх. Пудов на восемь, не меньше. Зверь выскочил на поле, замер на мгновение, оценивая, куда бежать, — и рванул через траву, к дальней кромке леса. Уйти назад ему не давали загонщики, а на нас он бежать отказывался, опасаясь лошадей.

— Пошёл! — заорал кто-то, и всё пришло в движение.

Я дал Буяну шенкеля, и конь рванул с места — зло, резко, будто только этого и ждал. Вокруг загрохотало копытами, закричали, захлопали выстрелы. Бобров пальнул первым — раньше всех, когда до кабана было шагов сто, и пуля, понятное дело, ушла в молоко. Мошнин выстрелил следом — с тем же успехом. Кабан летел через поле, низкий, стремительный, прижав уши, — и скорость у него была такая, что лошади едва поспевали.

Ветер бил в лицо, трава хлестала по сапогам, под копытами гудела земля… Я прижался к шее Буяна и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Азарт. Тот самый, который я вроде бы не любил, который считал пустой тратой времени и глупой забавой, — он накатил, как волна, подхватил и понёс, и в этот момент мне было плевать и на Козодоева, и на серу, и на всё остальное. Только ветер, конь и зверь впереди.

Сабуров поравнялся с кабаном слева,

вскинул ружьё на ходу — выстрел! Промах. Зверь дёрнулся, вильнул, но не остановился. Мошнин, отставший, пальнул ещё раз — и попал, кажется, но куда-то в заднюю часть, потому что кабан взвизгнул, но только прибавил ходу, злой и раненый.

Мы с Варварой вырвались вперёд — Буян нёс, как чёрт, а Варварин жеребец, не отставая, летел рядом, ноздря в ноздрю, и я мельком видел её лицо — раскрасневшееся, с горящими глазами, за спиной летят косы…

Вот до кабана сотня шагов… Полсотни… Тридцать…

И тут зверь сделал то, чего от него никто не ждал.

Резко остановившись — так, что копыта прочертили борозды в земле, — кабан развернулся и бросился на нас.

Восемь пудов бешеной свинины, с клыками и налитыми кровью глазами, летели нам навстречу, и расстояние между нами сокращалось так быстро, что думать было некогда.

Я осадил Буяна. Конь встал, заскользил копытами по мокрой траве, — но встал, и я, пока он ещё скользил, вскинул штуцер к плечу, нашёл мушкой чёрную, несущуюся на меня тушу, и выстрелил, понимая, что на второй выстрел шанса у меня не будет.

Грохнул выстрел, в плечо ударило отдачей, а кабан, будто получив по рылу своему гигантским молотом, рухнул. В каких-то десяти шагах от нас, зарывшись головой в землю и подняв фонтан грязи и травы. Дёрнулся, засучил ногами — и затих.

Наповал.

Вот только на этом приключения не закончились.

Уж не знаю, чего испугался жеребец Варвары Михайловны — близости ли зверя, близкого ли выстрела, — неизвестно, да только факт оставался фактом. Горячий, нервный жеребец взвился на дыбы, отчаянно взоржав — и понёс. Я видел, как Варвара натянула поводья, пытаясь осадить коня, но тот закусил удила и нёс её через поле, прочь, к дальнему лесу, и с каждой секундой расстояние между нами росло.

Я оглянулся. Все остальные — Сабуров, Бобров, Мошнин, Козодоев, егеря и слуги — безнадёжно отстали, растянулись по полю и были от нас далеко. Никого рядом. Только я сам.

Я всадил каблуки в бока Буяну и бросился за Варварой.

Буяну будто передалось моё нетерпение и беспокойство. Конь мчал вперёд: зло, размашисто, с хрипом, выкладываясь так, будто за нами гнался мёртвый волк. Ветер хлестал в лицо, трава расступалась под копытами, и я видел впереди жеребца Варвары — тёмное пятно, мелькавшее между кустами, — и светлую фигурку в седле, вцепившуюся в гриву.

Девушка пока держалась. Не кричала, не визжала — лишь изо всех сил сражалась за свою жизнь. Молодец, девочка, так держать! Только бы не упала. Только бы не…

Линия деревьев стремительно приближалась. Тёмная стена леса, кусты, подлесок — и жеребец нёсся прямо туда, не разбирая дороги, в ушах стоял грохот копыт и свист ветра, и расстояние между нами сокращалось, но слишком медленно…

Жеребец Варвары влетел в подлесок. Я — следом, пригнувшись к шее Буяна, ветки хлестнули по лицу, по плечам. И тут я увидел — земля впереди обрывалась. Не пологий склон, не спуск — обрыв. Овраг!