Срочно требуется лох
Шрифт:
— Чего не понять! — хмыкнул Илья. Ничего сложного в этой операции нет, и вопрос Романа был просто не серьезным.
— Давай, действуй. Набирай свой код и закрывай склад. Ты теперь хозяин товара. Когда его сдашь, я у тебя ключи заберу. Этот склад пока мой, я за него аренду плачу.
— Постараюсь освободить в ближайшие дни, — успокоил его Илья и попробовал понажимать кнопки.
— Ладно, — сказал Роман, поняв его нерешительность, — я пошел в машину, чтоб тебя не смущать. Сигнализация надежная, можешь не сомневаться. Если заверещала, значит, через десять минут здесь будут менты, у них отделение в двух шагах.
И
Илья набрал первые пять цифр, какие пришли ему в голову, нажал кнопку памяти, закрыл входную дверь, щелкнул замком, потом навесил второй и убрал ключи в карман. Все! Осталось оформить соответствующие бумаги и перевести деньги, и он — хозяин огромной партии оргтехники. Что с ней делать, он уже знает.
Они вернулись в офис, и Роман быстренько переоформил накладные на всю партию, как проданную фирме «Презент», с указанием общей суммы, налога на добавленную стоимость и налога с продаж. И вот уже Илья держал в своих руках все документы на товар и горел желанием его оплатить. Не теряя времени даром, они с Романом поехали в банк, где Илья только что открыл счет, и он перевел всю сумму полученного кредита на счет фирмы Колобродова. Вся эта банковская операция заняла пятнадцать минут. Илье было жаль только одного — что не подержал деньги в руках.
На сей раз Ларионова не стали вызывать повесткой. Оперативники просто приехали в офис фирмы «Кемикс» без предупреждения и ввалились к нему в кабинет. Ларионов в этот момент давал ценные указания секретарше, одновременно выясняя её планы в личной жизни. Увидев хмурые физиономии людей, которые его «заманали», он сразу поник, зарделся и попросил секретаршу выйти. Самохин плюхнулся в одно из кожаных кресел, стоящих перед его столом, Костя занял другое, Тарасенко же закрыл дверь и прислонился к ней спиной, давая понять, что путей отхода нет. Впрочем, оставалось ещё окно, но вряд ли Ларионов стал бы прибегать к последнему средству, позволяющему сразу расквитаться со всем.
— Ну что, будем по прежнему отпираться или снимем камень с души? — с ходу спросил Костя Корнюшин, который не любил тянуть кота за хвост.
Ларионов привстал, делая вид, что возмутился наглым поведением ментов, но сел на свое место и нервно заговорил, выстреливая слова без пауз:
— Я не понимаю, в чем я должен каяться. Не понимаю! Что вы от меня хотите? Повторяю, к убийству Бориса я не имею никакого отношения. Можете проверять все, что хотите. Только потеряете со мной время. Я ни в чем не виноват. Ни в чем!
Костя решил, что все слова бессмысленны, расстегнул молнию на кожаном дипломате, который держал в руках, и выложил на стол диктофон. Затем включил его и самодовольно ухмыльнулся. Все-таки приятно вываливать на бедовую голову подозреваемого неоспоримые доказательства. Ей-богу, ради этого стоит высиживать часами у подъездов и ползать на пузе в кустах за спинами беседующих. Диктофон начал говорить, и Ларионов услышал свой собственный голос, правда, немного искаженный некачественной записью.
«Что будет, что будет? Не знаю, что будет! Надо постараться, чтобы нас ни в чем не заподозрили. Если в финансовых документах порядок, то не докопаются».
Ларионов вжал голову в плечи и молча прослушал всю беседу до конца, еле заметно вздрагивая, когда слышал
«За мной следят хищники. Шагу не дают ступить, — отчетливо доносилось из диктофона. — Подглядывают, подслушивают. Я все время чувствую за своей спиной чью-то тень. Нам надо быть осторожными. Самое главное сейчас, не проговориться. Эти менты заманали меня своими допросами».
Запись кончилась, и в комнате воцарилось молчание. Ларионов закрыл глаза и застыл, боясь пошевельнуться. Наверное, ему казалось, что любое его малейшее движение будет истолковано, как попытка побега.
— Так о чем вы не должны проговориться? — наконец спросил Самохин. — Если расскажете все начистоту, это будет для вас последний допрос.
Ларионов молчал, опустив голову на грудь. Трудно решиться на признание, тем более, когда ясно, что отвертеться уже не удастся. Пауза явно затянулась.
— Так о чем же? — рявкнул Костя. — Хватит ломать комедию, Ларионов. Уже ясно, вы с Бирюлиной скрываете какую-то аферу. Рано или поздно мы узнаем, какую. Просто время жалко. Лучше сами скажите. Чистосердечное признание, оно, сами знаете, что.
Ларионов поднял голову, посмотрел на него невинным взглядом. Он уже придумал оправдание и теперь может спокойно смотреть судьбе в глаза. Оправдание если и не очень, то, во всяком случае, за него можно уцепиться, как за последнюю соломинку.
— Мы скрываем ото всех наши отношения. Людмила не хочет, чтобы о них узнал её муж, а я не хочу, чтобы узнала моя жена. Вот и приходится прятаться.
Самохин неодобрительно покачал головой, явно не удовлетворившись таким ответом. Корнюшин хмыкнул, а Тарасенко даже присвистнул. Похоже, Ларионов решил ломать комедию дальше. Ну что ж, это не прибавляет ему очков. Если человек начинает придумывать несуразные оправдания, значит, он виноват вдвойне.
— Первый раз слышу, чтобы в финансовых документах отмечались внебрачные связи, — заметил Костя. — В какую статью расходов, интересно, они попадают?
— Ну, как в какую? — сказал Самохин, разведя руками. — В представительские. Оплата цветов, духов, столиков в ресторанах, коек в номерах. Все это влетает в копейку, не так ли, Александр Семенович? Следовательно, нужны дополнительные источники дохода, чтобы приносить жене полноценную зарплату. Ведь если нести ей половину, она может заподозрить все что угодно. У женщин фантазия богатая. И, как правило, работает в одном направлении. Ну, что же вы молчите?
— У меня очень большая зарплата, — выдавил Ларионов, со злостью глядя на ментов. Похоже, эти люди ни за что не поверят ему. Работа у них такая, не верить. Привези им в коляске грудного ребенка, они и то будут сомневаться в его невиновности. — Очень большая. Хватает и на то, и на это. Про финансовые документы я говорил в том смысле, что необходимо их подготовить к ревизии. Вы же сами распорядились провести проверку.
Костя усмехнулся и, перемотав пленку в кассете, включил сначала. И снова потекла их беседа. Слушать её ещё раз для Ларионова было сущим мучением.