Срочно, секретно...

Скворцов Валериан

Повернувшись назад, он снял курок браунинга с предохранителя, потянул левой рукой на себя спинку кресла.

Подтянутые к вискам миндалевидные глаза смотрели с удивлением.

— Моряк? Вы?

— Здравствуйте, госпожа... — Палавек опустил браунинг.

На коленях она сжимала пакетик с полотенцем и косметической сумочкой. В свете ночника сквозь целлофан просвечивала красная роза на махровой ткани. Палавек услышал шипение закрывшейся автобусной двери.

Он перевел оружие на предохранитель. С урчанием автобус набирал скорость. На площадке у кабины водителя вспыхнула потолочная лампа. В затемненном стекле, отделявшем кабину

от салона, отразились заломленный околыш фуражки и звездочки на погонах полицейского. Кондуктор в сползавших очках говорил что-то, показывая рукой в сторону седьмого ряда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СТОРОНА «ЗОЛОТОГО ТРЕУГОЛЬНИКА»

1

Бэзил отхлебнул из чашечки зеленый чай. Поперхнулся и ощутил то же состояние, как бывало в детстве, когда не успевал сжать губы, ныряя в Сунгари.

Поезд, мягко постукивая на стыках, неторопливо катил вдоль затопленных рисовых чеков. Лунная дорожка, преломляясь на дамбах, словно спешила следом.

Сосед по купе, японец, которого за минуту-две до отправления доставили из «веселого квартала» Патпонг, похрапывал и причмокивал, подобрав ноги к животу. Проводник, разволновавшийся в ожидании возможного протеста Бэзила, с повышенным вниманием следил за поданным чайником — горяч ли чай, хорошо ли заварен?

Из кармана кремового пиджака японца выпал журнал с фотографией американского истребителя-бомбардировщика на обложке и надписью:

«Достаточно сильный, чтобы победить, достаточно грозный, чтобы сдерживать. Его наличие — самовыражение национальной воли».

Бэзил тоже задремал, а потом его разбудил вой и свист «самовыразителя национальной воли», пронесшегося в ночном небе за окном вагона. По реакции на самолеты лет десять назад в Ханое распознавались новички. Старожилы же ухом не вели, когда ревело в небе. Стоило ли суетиться, если звук, словно хвост, подтягивался только после пролета «американца»?

Сосед успел раздеться и забраться в стеганный мелким квадратом спальный мешок. Костюмчик висел на складной вешалке, покачиваясь в такт мотанию вагона.

Сон прошел, и Бэзил уставился в непроглядную темень... Когда он подарил Рите свою последнюю книгу, писавшуюся с перерывами, трудно и удачно, она сказала:

— Тебе не приходило на ум, что писать о Востоке, впитывать его цивилизацию похоже на... кражу чужого наследства? Ты ведь ничего не добавляешь от себя. Глядишь и пишешь...

Обычно Рита никак не называла его. Разница в возрасте составляла двадцать лет. Только на людях — по имени-отчеству. Книжку они скромно отмечали в ресторане «Русь», за кольцевой дорогой, в канун отъезда в Таллин. Билеты лежали в ее сумочке, чтобы, как она сказала, вещественно уведомить мужа, что едет с подругой.

Бэзил отшутился:

— Вот и пишу о Востоке, раскрываю глаза на тайны, скрытые иероглифами... Такая уж моя судьба.

— Твоя судьба — я, — было сказано в ответ за неделю до расставания.

Банальная история о наивных, никак не старящихся бродягах: он родился слишком рано, она — слишком поздно. Ничего не объясняющие слова. Но почему последняя любовь — если это любовь, а не суета перед закрытием ворот — так сильно ранит? Потому что ближе к закрытию ворот?

Значит, глядишь и пишешь...

Бэзил потянулся к походной сумке, вытянул пенал

с лекарствами. Снотворного не находилось. Наверное, в чемодане. На несколько дней брать его не было надобности, оставил у знакомого дипломата в советском посольстве.

Перед отъездом там ждала телеграмма от шефа:

«Материал получили поездку север разрешаю...»

Корреспонденцию о положении в экономике, выступлениях трудящихся за ее оздоровление и освобождение от иностранного диктата приходилось готовить главным образом на основе наблюдений. Убийство Пратит Тука вызвало всевозможные кривотолки на транспортных предприятиях, текстильных комбинатах и продовольственных базах, на заводе по сборке автомобилей.

Официальные лица отвечали Бэзилу вежливым отказом на просьбу о встрече, не желая быть первыми в комментировании сложной обстановки, в обсуждении закулисных дел корпораций. Одно неосторожное слово вызывало в этой стране непредвиденную цепь неожиданных последствий. А завершения следствия по делу об убийстве профсоюзного лидера, явившемуся не просто уголовной сенсацией, хотелось дождаться, какими бы ни оказались результаты. Отправив корреспонденцию, ради которой приезжал в Бангкок, попросил разрешения остаться, съездить на север страны, в Чиангмай, чтобы подготовить — про запас — еще одну.

Теперь, посматривая в окно, за которым ничего нельзя было разглядеть, Бэзил думал о шефе, одной из тяжелых обязанностей которого было следить за тем, чтобы у его людей в командировках всегда были возможности и сносные условия для оперативного освещения событий. Бэзил как никогда оценил эту заботу во время марша вьетнамских войск на Сайгон весной семьдесят пятого, в изнуряющие дни освобождения Пномпеня от полпотовцев в январе семьдесят девятого... Московские газеты приходили раз в месяц, и Бэзил разрывал бандероли, волнуясь: опубликовали, то ли дал? Печатали, хотя и правили, сокращали, добавляли. Иногда по телефону доносились искаженные расстоянием жесткие интонации: «Опаздываешь с информацией. Твой портрет прикажешь ставить вместо нее в газете?..»

В Чиангмай, в семистах пятидесяти километрах от Бангкока, «северную столицу», через которую проходила одна сторона «золотого треугольника» — района производства опиумного мака, охватывающего Таиланд, Бирму и Лаос, — Бэзил приезжал лет пять назад. Чистенький, процветающий город среди плодородных рисовых долин, вокруг — кольцо голубых гор. Самая высокая — Дой Сутхеп — на закате бросала тень на улицы, подступившие к обветшалым кирпичным стенам средневековой крепости. На восходе, розовея, в безветренном небе зависали прозрачные облака. Величаво сходились, нагромождались, расходились, исчезали и вновь возникали. Сверкали позолоченные крыши пагод. Почти каждый день в какой-либо шумело гулянье.

Из вросших в землю ворот вытягивались, словно янтарные бусы, вереницы бонз в шафрановых накидках. Толпа кричащих парней тащила следом барабаны на бамбуковых жердях. Пританцовывающие девушки с шиньонами, перетянутыми жемчугом или серебряными нитями, в сверкающих шарфах, прикрывавших грудь, прижимали чеканные вазы с цветами. Одетые в белое старухи плелись под зонтами с изображением птиц...

Утром японец упорно избегал смотреть на Бэзила. Роясь в мягкой сумке, перекладывал сваленные в кучу фотоаппарат и кинокамеру, коробки с пленками, плоский приемник, несессер, защитные очки, зонтик, термос и коробочки для закусок.