Среди пуль

Проханов Александр Андреевич

Чуть сбоку, повернув голову в сторону, лежал подросток в пестром свитере. Его тонкий нос, с румянцем щеки, приоткрытый рот делали его похожим на живого. Но по свитеру, переходя на открытую шею, на голову в белокурых волосах, шла череда пулевых попаданий. Очередь прорыла в нем три красные рваные дыры. Казалось, подросток улыбается этому странному обстоятельству – своей собственной смерти.

Белосельцев вглядывался в убитых, ожидая увидеть среди них отца Владимира, его черный подрясник и золотую епитрахиль. Но видел замусоленные камуфляжи, мятые куртки, драные джинсы и штормовки. Лица, усатые, щетинистые, бородатые и безбородые, были лицами баррикадников, добровольцев, обитателей

клеенчатых палаток, снесенных огнем пулеметов.

По коридору приближались двое омоновцев. Они были без шлемов, коротко стриженными, с красными обветренными лицами. Автоматы были перекинуты за спину. Они несли мертвое тело, подхватив его за руки и ноги. Убитый прогибался, ударялся крестцом об пол, омоновцы потряхивали его, матерились, устало волокли в уборную. Белосельцев посторонился, давая пройти. Взглянул на убитого. Это был немолодой благообразный мужчина в дорогом плаще, в белой манишке и галстуке. На запястье блестел браслет от часов. На ногах были добротные замшевые ботинки. Омоновцы подтащили его к мертвой груде, забросили наверх, и один из них, не обращая на Белосельцева внимания, стал расстегивать и снимать с убитого браслет с часами, а другой ловко расшнуровал ботинок, стянул его и поставил на кафель. И пока расшнуровывал другой, Белосельцев смотрел на крупную ступню мертвеца. Сквозь разорванный носок был виден палец.

Белосельцев испытал слепую ненависть. Сжав кулаки, двинулся через порог к омоновцам. Но остановился, впившись ногтями в ладони. Он оказался в Доме не для того, чтобы сражаться и мстить. Как робот, он был запрограммирован на другое. В его мозгу будто горел индикатор, указывающий на чемоданчик Руцкого. К этой цели, мерцающей, как огненная точка, он теперь подбирался, отсекая все сопутствующие ложные цели.

Он миновал коридор, пересек лестничную клетку и стал подниматься по лестнице. Сверху, с этажей, откуда сцеживалась туманная ядовитая гарь, двое других омоновцев, чертыхаясь, хрипя, тянули обрывок телевизионного кабеля. Кабель был намотан на ноги убитого, голова его со стуком колотилась о ступени, оставляя на белом камне красные кляксы. На плече у омоновца висели сразу два автомата, один был с расщепленным прикладом, и на нем была маленькая наклейка со Звездой Богородицы. В убитом Белосельцев признал Николая, он помнил его куртку, джинсы, светлые волосы. Но лицо, милое, нежное, которое полюбилось ему среди подмосковных полей и опушек, было превращено в черное хлипкое месиво, из которого торчали розовые разбитые кости.

Омоновцы сволокли убитого на лестничную площадку. Один, заметив Белосельцева, кивнул на труп:

– Сучонок до последнего патрона отстреливался! Прапорщика замочил! Майору, когда его брали, лицо расцарапал и палец прокусил! Пришлось ему в рожу магазин разрядить!

Омоновец громко дышал, глаза его ярко сияли. И Белосельцев вдруг увидел, что оба они пьяны. От них несло водкой. Второй засмеялся, расстегнул брюки и, шатаясь, стал мочиться на убитого, на его изуродованное лицо.

И опять Белосельцев испытал моментальное безумие ненависти, наполнившее мышцы литой энергией для удара. Но заложенная в него программа блокировала суставы и мышцы, двинула его мимо убитого юноши и двух мучителей. Он стал подниматься по лестнице, стараясь не наступать на красные мазки.

Он проходил мимо приемной, двери которой были настежь распахнуты. По обе стороны стояли автоматчики в малиновых беретах. На середину приемной был выдвинут стол, на котором, распластанный, с прикрученными руками и ногами, лежал человек. Тело его было в кровавых рубцах. Впалый живот с черным, наполненным кровью пупком мелко дрожал. Заросший кадык

на жилистой шее ходил взад-вперед. Глаза вращались под слипшимися, упавшими на лоб волосами. Из открытого, переполненного кровавой слизью рта несся непрерывный булькающий клекот. Перед ним стоял аккуратный худощавый генерал в полевой форме, малиновом берете спецназа внутренних войск и в черных очках. Он обратился к двум здоровякам с закатанными рукавами, держащими в кулаках стальные прутья:

– Спросите-ка его еще раз хорошенько, где списки полка и кто взаимодействовал с ними из нашей бригады!

Один из допрашивающих наклонился к распятому и спросил:

– Ну ты, хуй собачий, отвечай генералу!

Распятый булькал наполненным кровью ртом, безумно водил глазами. Помимо боли, в этих глазах был ужас одинокого, брошенного человека, который в свой смертный час оказался в руках палачей. Его последний вздох и стон будут радовать и ярить мучителей, и никто из друзей и близких не узнает о его смертной муке.

– Где списки, сука? – повторил мучитель и, не дожидаясь ответа, коротким ударом вогнал металлический прут в плечо человека, протыкая сустав. Из горла пытаемого вылетел красный фонтан слюны и вслед за ним истошный крик.

Белосельцев качнулся к дверям, где стояли автоматчики. Следующим движением мог быть бросок и удар. Он вырвет оружие, направит ствол в генерала, в его черные очки, в белесого с толстой шеей мучителя, наполняя комнату дымом и пламенем, разваливая надвое жилистые сытые тела палачей. Но программа бесшумно сработала. Между ним и приемной, превращенной в камеру пыток, опустился экран, отделил его от несчастного мученика. Белосельцев прошел мимо, слыша за спиной долгий звериный крик.

Он шагал по Дому, и ему чудилось, что повсюду – в кабинетах, на лестницах, в залах заседаний – происходят пытки и казни. Людей жгли, били, ломали им ребра, выдавливали глаза, вырывали языки. Дом был полон стонов, рыданий, хруста костей, ударов тупых орудий в живую страдающую плоть. Он подумал, когда-нибудь в подновленный, вновь отстроенный Дом настелят дорогие ковры, навесят хрустальные люстры, деловые чиновники усядутся в уютных кабинетах среди компьютеров и телефонов. Но вдруг на белой стене проступит клякса крови, из дубовой панели выглянет кровавое, с выбитым глазом лицо.

Он добрался до своего кабинета. Прислушался, нет ли за дверью людей. Открыл кабинет. Комната оказалась пустой, хранила в себе следы его пребывания. Все те же составленные стулья, служившие ему ночным ложем. На столе бумажный стаканчик с недопитой водой. Обрывок газеты с недоеденной корочкой хлеба. У стены – железный экран.

Белосельцев отодвинул экран: кейс был на месте, тоненький, глянцевитый, окантованный по углам желтой медью, с цифровыми шестеренками секретного замка. Его пощадили танковые снаряды, пламя пожара, мародеры и ищейки президента. Белосельцев поднял кейс, краем занавески отер с него пыль. Испытывал удовлетворение, чувствуя, как в его электронной программе, словно в прицеле, произошло совмещение двух световых отметок.

Теперь предстояло пройти обратно сквозь кишащие солдатами коридоры, сквозь пыточные камеры и морги, достичь подвала и тем же подземным путем унести драгоценную добычу. Вынести ее на поверхность у бело-розового монастыря. Сосредоточенный, уверенный в себе, он вышел из кабинета и двинулся в обратную дорогу.

Он избрал иной маршрут, не желая встречаться с садистом-генералом и мародерствующими в уборной омоновцами. Навстречу ему попались пожарники в касках и асбестовых робах, волочившие по коридору рукав. В другом месте он встретил саперов с миноискателями, обшаривающих полутемный тупик.