Среди пуль

Проханов Александр Андреевич

Очнувшись, он кинулся назад, к развилке, у которой расстался с юношей. Добежал до перекрестка, нырнул в коридор, откуда валила теплая непроглядная пыль. Задыхаясь в ней, глотая едкую пудру известки, цемента, сернистой копоти, он добрел и остановился у рваного пролома в стене. Снаружи в дыру втягивался свистящий ветер. Завихрялся в обугленном, пробитом снарядом проломе. Кромки пролома вяло горели. Среди сора и пепла валялся обломок приклада с красной повязанной ленточкой.

Белосельцев стоял потрясенный. Танковый удар, убивший юношу, был направлен на светоносное диво, рассчитан на умерщвление чуда. Испепеленный

юноша попал под этот удар, нанесенный из преисподней.

Белосельцев брел по коридору, вдыхая ядовитый газ. Держал расщепленный, перевязанный лентой приклад.

Он сидел за колонной в своем золоченом кресле, упрямо и несдвигаемо, как земная ось, вокруг которой с разными скоростями, под разными углами вращался растерзанный, громыхающий мир, бессмысленный в своем хаотическом кружении, обретавший смысл только в его угрюмом разуме, сквозь который проходила ось мира.

Все окна были разбиты. В пустые проломы виднелась набережная, по которой подъезжали и разворачивались в сторону Дома зеленые бэтээры. Из них высыпал десант, скапливался за парапетом, готовясь к атаке. Сверху, мимо окон, сыпался горячий пепел, обрывки дымящейся ткани, искрящиеся головни – мусор огромного, бушевавшего на верхних этажах пожара. Танки больше не стреляли. Их приплюснутые жабьи тела виднелись на мосту и на другой стороне реки под деревьями.

Он чувствовал, как истекают последние минуты перед штурмом. Видел, как разворачиваются пулеметы бэтээров в сторону Дома. Как группы солдат скапливаются за бортовинами, чтобы под прикрытием пулеметов кинуться на пандус, к подъезду, в холл, – и здесь, среди раскаленной стали, брызгающего свинца, раскрытых в крике ртов, среди вспышек страданья и ненависти, он, Белосельцев, обретет свой конец.

Он оглянулся, желая убедиться, что все его товарищи на местах. Он не один, а все вместе, всем братством, поддерживая и заслоняя друг друга, они примут последний бой. Увидел, как по лестнице вниз нисходит отец Владимир.

Священник спускался торжественно, чуть картинно ставил ноги на покрытые ковром ступени. Его темный подрясник колыхался. С плеч на грудь золотой волной сливалась епитрахиль. Он прижимал к груди образ Богородицы. Издали икона казалась медовыми сотами, излучала чудесное золотое сияние. Голова священника была непокрыта. Борода казалась пронизанной множеством солнечных лучей. Глаза, голубые, сияющие, смотрели вперед, сквозь стены, туда, где двигались боевые машины.

Священник спустился в холл и, хрустя подошвами по разбитому стеклу, пошел мимо Белосельцева, не замечая его.

– Отче, вы куда? – Белосельцев поднялся ему навстречу, преграждая путь.

Легкая тень досады промелькнула на лице священника. Он остановился, узнал Белосельцева, досадуя на помеху, хотел его обойти.

– Икона заговорила!.. Кончилась немота!.. Бог снова меня услышал и отозвался!.. Сказал: «Иди!»… И я иду!..

– Туда нельзя!.. Они убьют вас!..

– Бог мне сказал: «Иди!» Я остановлю братоубийство!.. Они не станут стрелять в икону!.. Русские люди больше не будут стрелять друг в друга!.. Богородица нас помирит!..

– Умоляю вас, отче!

– Мне надо идти…

Он сделал маленький шаг в сторону. Обошел Белосельцева. Прохрустел по осколкам стекла. Приблизился к пустым, разбитым дверям. Поднял выше образ. И Белосельцев услышал, как священник запел:

– И да воскреснет

Бог, и да расточатся врази его!.. – Держа образ над головой, отец Владимир вышел на солнце, в ветреную пустоту. Ветер подхватил и кинул в сторону его золотую епитрахиль. В ту же сторону распушились и легли его волосы и борода. Он пел, но не было слышно слов, а только протяжные, уносимые ветром звуки.

Удалялся, уменьшался, и солдаты из-за брони транспортеров, и стрелки в бронированных башнях, и омоновцы у гранитного парапета не стреляли. Смотрели, как он идет, весь в лучах, неся над головой икону, будто соты, полные меда.

Белосельцев услышал слабый одинокий выстрел. Не с набережной, не с моста, а с невидимого проспекта, с высоты. Отец Владимир упал. Не сгибаясь, во весь рост, держа на вытянутых руках образ, рухнул на камни. Ветер слабо пошевелил его волосы, приподнял край золотой ленты.

Белосельцев кинулся было к дверям, стремясь к недвижному телу. Но весь Дом, весь разбитый фасад, все окна с колыхавшимися занавесками откликнулись автоматными очередями, одиночными выстрелами, криками тоски и страдания. И в ответ с набережной, с моста, с другой стороны реки ударили пулеметы, автоматы, залязгали пушки боевых машин пехоты. Дом задымился, закудрявился от множества попаданий. Сотни пуль влетели одновременно в подъезд, наполнив холл свистом, визгом, облачками белого праха, угольками загоревшихся ковров. Белосельцев натолкнулся на этот колючий, истребляющий шквал. Остановился, отпрянул. Послал через окно длинную долбящую очередь в перебегавших солдат над головой упавшего на камни священника.

Глава пятьдесят первая

Белосельцев увидел, как на набережную медленно, сохраняя интервалы, выехало пять боевых машин пехоты. Остроконечные, как топорики, с сочным блеском натертых об асфальт гусениц, с длинными, торчащими из башен орудиями. Они остановились напротив Дома. Их пушки не повернулись к фасаду, а остались направленными все в одну сторону, вдоль набережной. Их появление нарушило многомерную картину начинавшегося штурма. Транспортеры прекратили свое продвижение к пандусу. Их пулеметы один за другим, повинуясь неслышным командам, перестали стрелять. Солдаты, перебегавшие цепочкой, снова собрались в тесные группы, спрятались за парапетом набережной. От колонны подошедших боевых машин, напоминавших вереницу плывущих уток, раздались усиленные мегафоном, срываемые ветром слова:

– Прошу прекратить стрельбу!.. С вами говорит командир спецподразделения «Альфа»!.. Прошу прекратить огонь!..

В ответ на это многократно повторяемое предложение, на металлические, дрожащие, как пружины, слова воцарилась тишина. Стало слышно, как сверху опадает ровный гул высокого большого пожара.

– Прошу прекратить огонь и выслать парламентера!.. – взывал мегафон. – Пусть выйдет один человек без оружия для начала переговоров!..

Белосельцев увидел, как от головной машины отделились двое. Направились к Дому осторожные, гибкие, в черной униформе, с выпуклыми бронежилетами и большими, круглыми, как у космонавтов, шлемами. Они шагали не торопясь, не производя руками движений, с автоматами на плечах. Дошли до пандуса, поднялись на ступени, сняли с плеч автоматы и положили их на камни. Отошли на несколько шагов, держа руки на весу, как пингвины крылья, показывая, что у них нет оружия.