Среди пуль

Проханов Александр Андреевич

Цепочка солдат, раздавленная колонной, снова сомкнула щиты, закупорила, законсервировала толпу. Толпа гудела, взбухала, давила на металлические кромки щитов, и там, где разгоряченная людская плоть касалась металла, вскипали черные пузыри.

– Вот это мужик! – указывал на Константинова сосед Белосельцева. – Лоб, как у Ленина! Ни хрена не боится!

Белосельцев обрадовался – Константинов был вожак, с мегафоном. Ему повиновался народ. К нему подойдет Белосельцев и быстро, на ухо, поведает о планах врага. Он мгновенно поймет, остановит толпу. Люди, разъяренные, готовые драться и мстить, будут удержаны в жестяных оболочках, в которых, казалось,

бурлит, ходит кругами черно-красный крутой кипяток, взрываются пузыри «Варшавянки», «Варяга», «Священной войны».

От Константинова его отделял десяток людей. Седовласый мужчина с красным флагом. Здоровенный детина в спортивной куртке. Хрупкая женщина в зеленом берете. Белосельцев оттолкнулся от бронзового башмака скульптуры и, действуя плечами, локтями, стал пробираться к Константинову.

– Братья и сестры!.. – раздался трескучий, дребезжащий голос Константинова, в котором дрожали простудные хрипы, яростные клекоты недавнего столкновения с солдатами и надсадные рокоты опытного оратора. – Сегодня, несмотря на все запреты подлых властей, наводнивших столицу полчищами разъяренных омоновцев, мы собрались на митинг, используя священное право…

Белосельцев протолкался к седому мужчине с флагом, оттеснил его и, слыша недовольное ворчание: «Куда прешь!» – стал продвигаться дальше, к Константинову, к полированному колоколу мегафона.

– Ельцин и его клика смотрят на нас, как на скотов, которые понимают только удар дубины, выстрел в живот!.. Они уготовили для нас грязный хлев, жидкое пойло и рабское, животное существование!.. Но мы не рабы!.. Мы выдержали побоище у «Баррикадной», когда они, как мясники, заваливали на землю детей и женщин!.. Мы преподали им урок вчера на «Смоленской», когда они почувствовали, что такое народная дубина, и бросились наутек!.. Москва – наш город, и мы будем свободно ходить по площадям и проспектам, а наймиты и палачи разбегутся!..

Толпа радостно, гневно заревела. Она будто набухала соками, как зреющий плод. Увеличивалась на глазах, как огромный арбуз, перекатывалась, укрепленная на тонкой, усыхающей на глазах пуповинке.

Белосельцев протиснулся мимо женщины в зеленом берете, едва взглянув на ее блеклое лицо, выцветшие кудряшки. Успел почувствовать запах дешевых духов. От Константинова его отделяла широкая спина в спортивной куртке, стриженый толстый затылок. Натыкаясь на крепкие, отталкивающие его локти, он старался обогнуть эту спину.

– Наши товарищи, герои, который уж день держат осаду в Доме Советов, без воды, без тепла, без света!.. Не подчинились преступному режиму, показывают всему миру чудеса героизма!..

Толпа ревела, в ней дергались кулаки, открывались тысячи ртов, пробегали красные конвульсии флагов и транспарантов. Казалось, площадь ходила ходуном, наклонялась в разные стороны, и толпа сливалась то к одному, то к другому краю, надавливала на хрупкие преграды щитов.

Продираясь к Константинову, Белосельцев что есть силы толкнул сутулую спину, чувствуя, как вырываются из мегафона горячие тугие удары, раскачивают толпу, рассылают от центра к периферии упругие волны, выдавливают толпу вовне, за ограду щитов.

– Товарищи, идем к Дому Советов!.. Спасем наших братьев!.. Нам не страшны дубинки карателей!.. Вперед, товарищи!..

Белосельцеву показалось, что в его глазу лопнул сосуд, и горячая красная жижа залила зрачки. Вместо солнца, толпы, флагов, Константинова с мегафоном образовалось красное липкое бельмо. Оно держалось мгновение и опало. Он обрел зрение и

увидел, как покачнулся памятник, от гранитного цилиндра отделились и шагнули вперед бронзовые солдаты, матросы, рабочие с винтовками на ремнях. Смешались с толпой, и народ, ведомый бронзовыми вожаками, двинулся весь в одну сторону, вниз, к Садовой, где, отгороженное цепочкой солдат, голубело пустое пространство и висел на серебряных шнурах Крымский мост.

– А-а-а!.. – раздалось стенание. Оно звучало сильней и громче, словно размывалась и распадалась дамба, и вот в промоину устремился поток. Он рвал, прогрызал, увеличивал прорыв, выворачивал бетонные плиты, драл арматуру, грозно и мощно выплескивал из тесного рева. Падал вниз, в долину, сметая на пути хрупкие цепи солдат, невесомые чешуйки щитов, случайные автомобили. Изливался черной бурлящей массой ниже, дальше, глубже, бегом в тысячи ног, в тысячи ревущих глоток, теряя на бегу шапки, флаги, низвергался клокочущим водопадом на Садовую, к мосту.

Белосельцев еще мгновение чувствовал ужас и необратимость случившегося. Но потом словно кто-то положил ему на лоб раскаленную ладонь, и уже не было ужаса. Душная, похожая на ликование сила хлынула в него, и он, освободившись от бремени разумения, раскрыл рот и выдохнул «А-а-а!». Он побежал вместе с толпой, стал ею, стал потоком и водопадом.

Он бежал вниз по спуску, среди топота, шарканья, тяжелого дыхания. Головной отряд колонны звякнул, ударил в жестяные щиты. Так ломом срывают навесной замок. Заслоны солдат раскупорились, смятые солдаты побросали щиты, прижались к стенам домов, а мимо них, огрызаясь, харкая, рыча, проносилась толпа, вливалась в Садовую, приближалась к Парку Культуры.

Белосельцев бежал, глядя под ноги, видя вокруг топающие башмаки, сапоги, женские туфли, развеянные подолы. На липком асфальте мелькнула растоптанная газета, раздавленная пивная банка, металлический дырчатый щит. С моментальной яростью и свирепостью Белосельцев ударил в него ногой.

«Мой путь» – подумал он отрешенно, глядя на свои бегущие ноги, вписывая этот отрезок Садовой в свою линию жизни.

Впереди, у Крымского моста, преградив проезжую часть, теснились солдаты. Белосельцев в беге догнал головной ударный клин колонны. Пристроился за ведущим, здоровенным мужчиной в телогрейке. Бежал, хватая ртом холодный ветер близкой реки, видел, как уменьшается расстояние до светлых щитов, до серебристых конструкций моста. Рядом, двигая локтями, оскалясь, со вздутыми на шее синими жилами, бежали люди, торопились добежать и ударить. Сзади, с ровным ревом, затопив русло Садовой, катилась толпа. Она тянулась к светлым, дрожащим щитам, за которыми прятались и трепетали солдаты.

Белосельцев увидел, как из-за щитов полетели вверх темные косматые комочки. Они чертили в воздухе белесые кудрявые дуги. Падали на асфальт, под ноги бегущих. Подскакивали, лопались, выбрасывали шматки серого дыма. Дым сливался в завесу, колыхался. Бегущий рядом мужик закашлялся, захрипел, загородил глаза локтем и слепо, косо зашатался, заплевал, отмахиваясь от едкого дыма, но продолжал бежать. Белосельцев почувствовал, как в горло ворвалась ядовитая струя, обожгла слизистые оболочки, и он, захлебнувшись, стал выталкивать ее кашлем и хрипом. Глаза заволокло слезами, и он вслепую бежал, плевался и кашлял, стараясь побыстрее промчаться сквозь мутную завесу газа. Добраться до тех, кто пускал навесом эти газовые гранаты, разорвать их, обрызгать своей отравленной слюной и слизью, вбить их в асфальт ударами ног.