Среди пуль
Шрифт:
– Сталин был великий патриот России! Он любил Россию больше всех русских! Сделал для России больше всех русских, вместе взятых! Если бы не он, где бы мы были тогда! Он остановил еврейскую революцию! Он отбил немецкую агрессию! А вы, русские, сломали все его памятники!.. Неужели среди вас нет ни одного, кто убьет обидчика великой России?
Кавказец побагровел. Щеки его стали лиловыми. Казалось, от гнева и огорчения его хватит удар, дурная кровь ударит в его разгоряченную голову и он упадет лбом на скатерть.
– Я убью, – тихо сказал Белосельцев, усилием воли рассыпая многомерный,
Он собирал воедино мир из рассыпанных элементов, как собирают разобранное оружие, подгоняя друг к другу стальные плоскости, превращая отдельные детали в инструмент убийства.
– Дам деньги! – Акиф Сакитович, отрезвев, смотрел на Белосельцева, словно увидел впервые. Видно, углядел в нем такое, что прогнало хмель, выдавило из черепа избыточную дурную кровь. – Дам деньги!.. Если нужно, дам гранатомет!.. Кого хочешь убить?
– Президента, – сказал Белосельцев.
– А сможешь?
– Убью.
В зале появился хозяин ресторана. Наклонился к Акифу Сакитовичу и сказал:
– Сюрприз готов! Прикажете прислать?
– Присылай! – хлопнул в ладоши Акиф Сакитович.
Хозяин-грузин качнул на волосатой груди золотой цепью и тоже хлопнул в ладоши.
Вдали, в туманных зеркалах, возникла фигура. Она медленно приближалась, увеличивалась, обретала плоть, жесты, мимику. В ресторанный зал, в духоту, в блеск хрусталя, в пестроту красных пятен на скатерти вошел Сталин. Рука – за бортом кителя. Седые усы. Грозно-веселые глаза. Он приблизился к столу, поднял приготовленный бокал с вином. Посмотрел сквозь него на свет и с легким грузинским акцентом произнес:
– Дорогие товарищи, этот тост я хотел бы поднять за великий русский народ!..
И все присутствующие встали. И банкир-кавказец, и еврей-ювелир, и «русский купец», и дама с дышащей грудью, и Белосельцев. Слушали, стоя, знаменитый сталинский тост.
Белосельцев, трезвый, спокойный, овладев растерзанным миром, сконструировав из него систему оружия, спокойно и холодно думал:
«Убью. Я его непременно убью».
Глава двадцать шестая
Решение на проведение теракта было принято. Оружие возмездия – ручной гранатомет одноразового действия с визуальным прицелом – было подготовлено. Литая тяжесть трубы, снаряженной кумулятивной гранатой, тонкий запах лаков и смазок, серо-зеленый цвет с черными литерами маркировки – все было знакомо и зримо. Ожидая, когда доставят оружие, Белосельцев мысленно поднимал на плечо заряженный взрывчаткой цилиндр, ощупывал пальцами пластмассовые элементы, спусковой крючок.
Припадал напряженным глазом к прицелу, захватив размытый вихрь приближавшихся лакированных лимузинов, фиолетовые сигналы, воспаленные при свете солнца, зажженные фары. Он пускал навстречу дымную клубящуюся трассу. Превращал кортеж в рыжий огненный взрыв.
Белосельцев носил в себе это зрелище, как женщина носит плод. Взращивал его и лелеял.
Оставалось исследовать
Он отправился на рекогносцировку на Успенское шоссе, по которому каждое утро из загородной резиденции выезжал кортеж. Садился в автобус и катил по летним подмосковным соснякам, по узкому синему асфальту, приглядываясь к чистеньким деревенькам, к высоким глухим заборам правительственных дач, к постам ГАИ, где, облаченная в милицейскую форму, располагалась президентская охрана. Сходил, забредая в маленькие магазинчики, покупая какую-нибудь снедь, пластмассовый флакон с пепси-колой. Садился на скамейку, закусывая, наблюдал за трассой, по которой проносились лощеные иномарки, черные правительственные машины, патрульные автомобили с мигалками.
Он двигался вдоль обочины, пропуская лакированные, на вымытых шинах автомобили. Забредал в близкие солнечные сосны, ступая по блестящей сухой подстилке, наклоняясь за упавшей шишкой, за голубым цветком гераньки. И повсюду, в деревеньках, на крылечках магазинов, в солнечных сосняках, он был под наблюдением. Встречался с неприметными молодыми людьми, возникавшими как бы случайно, то со спортивными сумками, то с грибными корзинками, то прилегшими на солнечной полянке, то бегущими трусцой по тропинкам параллельно с дорогой. Трасса охранялась, была под контролем, переговаривалась, переглядывалась, передавала его, Белосельцева, от поселка к поселку, от перекрестка к перекрестку, от сосны к сосне.
Участок вдоль Успенского шоссе был непригоден для проведения теракта. Среди прозрачных сосняков, людных деревушек, на виду у постов не оборудуешь позицию для удара, не укроешься в ячейке, не пронесешь и не спрячешь гранатомет.
Он стал исследовать другие участки правительственной трассы, от Рублевки до Кутузовского проспекта. Ходил в толпе по жарким тротуарам, простаивал среди торговых киосков, заглядывал во дворы, подворотни. Сидел, щурясь на солнце, прикидываясь дремлющим среди бомжей, пьяниц, цыганских гадалок, вдыхая запах дыма, несвежих одежд, гниющих фруктов, слушая ругань, мат, несвязные бормотания, стараясь расслышать среди них звук опасности, позывные рации, переговорные коды, различить замаскированного агента охраны.
Участок трассы был неудобен своим многолюдьем, открытостью, обилием мелких ларьков, киосков, растущих деревьев, заслонявших проезжую часть. Среди мелькающих лиц, торговых точек, шумных сквериков и чопорных учреждений невозможно было найти укромное место, куда бы он незаметно принес пенал гранатомета, обустроил позицию, терпеливо ждал.
Столь же невозможным для теракта был отрезок Нового Арбата от Кремля и Манежа до Садового кольца, где на углу вращался синий стеклянный глобус с надписью «Аэрофлот». Рестораны, кафе, нарядные витрины, непрерывное движение толпы, кишащие милиционеры, патрульные машины – все исключало теракт, делало невозможным удар. Он брел в горячем воздухе проспекта, среди запаха духов, дорогого табака, бензина, наблюдал, как в огромных зеркальных окнах туманятся ресторанные залы и красивые женщины задерживаются у витрин, где выставлены браслеты и ожерелья.