Среда обитания (сборник)
Шрифт:
Ещё в мастерской Алексеева, когда подполковник рассматривал картины художника, у него появилось смутное ощущение того, что между старым отшельником, коротавшим свои дни в глухих мшинских лесах, и ленинградским художником существует какая-то связь. Почему возникло это ощущение, Корнилов не смог бы объяснить. Может быть, потому, что пейзажи, развешанные на стенах мастерской, чем-то напомнили ему окрестности Владычкина? Но они, эти пейзажи, были так типичны для юга Ленинградской области!
…На сцене произошла заминка. Актёр Борис Стрельников,
Метания Стрельникова прервал. Грановский, громко захлопал в ладоши.
— Нет, нет! Что вы делаете, Боря? — Грановский сорвался с места, легко взбежал на сцену. — Ну что вы делаете, миленький? — плачущим голосом сказал он. — Вы же не рефлектирующий Раскольников, а тупой убийца… Откуда такой разумный взгляд? Ваша совесть глуха, никаких сожалений, никаких раскаяний. Ткнуть человека ножичком для вас — раз плюнуть!
Грановский сморщился, словно вспомнил что-то очень неприятное.
— Сначала, повторим эту сцену сначала.
Актёры медленно, словно нехотя, занимали свои места.
Борис Стрельников взял со столика рюмку и подошёл к дивану, на котором полулежала Леночка. Лицо у него было сумрачным, растерянным.
— Начали! — сказал Грановский.
Стало тихо. Только из фойе доносилось приглушённое бархатными шторами гудение пылесоса. Уборщицы готовили театр к вечернему спектаклю.
— Нет, не могу, — сказал Стрельников и поставил рюмку на столик. — Андрей Илларионович, мне нужен ещё день… Я не готов играть равнодушного убийцу.
Грановский смешно надул губы, совсем как обиженный мальчик, и минуту стоял в нерешительности.
— Андрей Илларионович, — тихо сказала Разумова. — Ну дайте ему денёк, он с ножичком порепетирует.
Все засмеялись, а Стрельников зло посмотрел на актрису.
— Ладно, ладно, — Грановский поднял успокаивающим жестом руки к груди. — Я тебя понимаю, Боря. Отложим эту сцену. Нечего смеяться, Разумова! Я буду рад, если ты станешь так же серьёзно думать о своих ролях. На сегодня всё кончено.
Он сделал несколько шагов, но внезапно круто развернулся и быстро подошёл к Стрельникову.
— Ты, Боря, в суд сходил бы, что ли. На убийцу поглядеть… — начал он энергично, но вдруг замолчал, словно какая-то новая мысль, несогласная с высказанной, пришла ему в голову. Досадливо сморщившись, Грановский махнул рукой и оглянулся по сторонам. Увидев Корнилова, он спустился со сцены, подхватил его под руку и провёл к себе.
В кабинете главного режиссёра было тепло и уютно. Большая бронзовая нимфа грациозно держала над головой светильник. На стенах висели потускневшие от времени афиши.
— По
— Спасибо. Я должен в управление ехать, — отказался Корнилов.
— А я выпью с вашего разрешения. Что-то разволновался сегодня. — Он налил себе в хрустальную рюмку, сел напротив подполковника. — Ну что вы скажете, дружок? Недовольны? У вас такой хмурый вид…
Корнилов улыбнулся:
— Не обращайте внимания. Дела заели. Да и человек я скучный. Улыбаюсь редко.
— А ваше мнение о пьесе, об актёрах, товарищ скучный человек?
— О пьесе мы с вами уже говорили, Андрей Илларионович, — ответил Корнилов. — С точки зрения уголовного розыска — всё в ажуре.
— Ох и хитрец же вы, товарищ подполковник! — Грановский выпил коньяк и поставил рюмку на стол. — А если серьёзно?
— Если серьёзно, то пока говорить ещё рано. — Корнилов виновато улыбнулся. — Мне время на раздумья требуется. Театрал-то я аховский.
— Ну а всё же? — настаивал Грановский.
Корнилов молчал, внимательно разглядывая афиши.
Андрей Илларионович ждал, нервно сцепляя и расцепляя ладони.
— Пьеса неплохая, — неторопливо начал подполковник. — Сюжет лихо закручен. Публика у нас такое любит. Аншлаг на год обеспечен…
Грановский хотел что-то возразить, но Корнилов предостерегающе поднял руку. Режиссёр улыбнулся и промолчал.
— Неплохая пьеса, Андрей Илларионович, — продолжал Корнилов. — Идея нужная: сколь верёвочка ни вьётся… Но таких пьес можно сотни состряпать. Сотни! И сюжеты ещё закрученнее придумать. Да вы к нам в уголовный розыск приходите — мы вам такого порасскажем.
— Так за чем дело стало? — весело спросил Грановский.
— Ну а дальше-то что? — как-то вяло отозвался Корнилов.
— То есть как это: дальше что? — удивился режиссер.
— А так… Посмотрел я эту пьесу — ничего нового. С чем пришёл, с тем и ушёл.
— Да чего вы хотите от театра, от пьесы? Какого нового? — В голосе Грановского чувствовалось лёгкое раздражение. Корнилов уловил это и засмеялся.
— Вы, Андрей Илларионович, не обращайте внимания на мои умствования. Я предупреждал о своей некомпетентности. Но знаете, когда идёшь в театр или книжку раскрываешь, всегда хочется что-то новенькое о себе узнать… А в общем-то пьеса нормальная. Мне показалось только, что герои в ней слишком одноцветные…
— Ну давайте, давайте! Топчите, — уже незлобиво проворчал Грановский. — Сам напросился.
— Правда, одноцветные. А ведь в каждом человеке и доброе и злое уживается.
— Это уж достоевщина пошла.
— А достоевщина — это плохо или хорошо? Молчите? Я вам, Андрей Илларионович, хочу засвидетельствовать: мой опыт общения с людьми подтверждает, что в одном человеке могут соседствовать и доброе и недоброе…
— Перед вашим опытом я снимаю шляпу, — сказал Грановский. — Вы бы рассказали про свои дела.