Сребропряхи
Шрифт:
— Интересно услышать ваше мнение, коллеги. Мне кажется, что мы должны принять сегодня важное решение.
Карл-Ээро садится. Видно, что он не очень доволен своим выступлением. Выжидающе поглядывает на Тикербяра. И тот вскакивает.
— Да, что-то мы должны решить, — говорит он. Тикербяр, успевший нацепить темные очки, весьма импозантен, у него военная выправка. — Я хотел бы сказать о доверии к людям. — Карл-Ээро Райа едва заметно одобрительно кивает. — Мы оказали доверие постановщику Картулю, когда запускали фильм в производство. Так ведь? Что же происходит теперь?
Голос у него злой, он выдерживает долгую паузу, глядя прямо в глаза Карлу-Ээро Райа. И неожиданно для всех продолжает, повернув на сто восемьдесят градусов:
— Почему
12
— Вот в чем вопрос! Главный вопрос! (англ.)
— Прошу слова для реплики! — голос Карла-Ээро срывается на визг.
Мгновение Фараон колеблется, затем встает.
— Полагаю, что вместе с писателями и кинокритиками свои внутренние дела нам не следует обсуждать. Это мы сделаем несколько позже. Что же касается чернового материала, то я согласен с мнением Карла-Ээро Райа, что режиссер слишком далеко отошел от утвержденного нами сценария. И эта дагеро… дегеро… — надо же выдумать такое слово! — является проблемой, над которой Мадису Картулю следует серьезно подумать. Мы должны делать фильмы для самой широкой аудитории! (Лицо Карла-Ээро все еще в красных пятнах, но в его взгляде уже появляется проблеск надежды — утопающий хватается за соломинку.) Я разделяю тревогу ведущего режиссера, но тем не менее считаю, что останавливать съемки не следует. В фильме есть интересные куски. И надо создать все условия, чтобы он был закончен. Между прочим, этот гимн здорово придуман, — обращается он наконец к Картулю.
— Я и не думал останавливать съемки, — не в силах сдержаться Карл-Ээро Райа.
— А вам и не полагается об этом думать, у вас нет таких прав, — приветливо улыбается Фараон и продолжает: — Поскольку время у нас у всех ограничено, мне только хотелось бы спросить уважаемых членов художественного совета, не возражает ли кто-нибудь против моего мнения, что над фильмом непременно следует работать дальше… По всей видимости, нет… Полагаю, что сегодня больше нет смысла тратить наше и постановщика Картуля время.
Две кинокритикессы — та, толстуха, без передышки хрустящая леденцами, и ее подруга, более спокойная, похожая на давно не кормленную индюшку, да, на голодную индюшку — выглядели немного обиженными. Им ужасно хотелось обсудить вопросы амбивалентности в аудиовизуальным искусстве, но ничего не поделаешь, в студии царит диктаторский метод руководства!
Совещание подходит к концу, и Мадис Картуль просит разрешения сказать несколько слов.
— Сегодня здесь говорили о Пийдерпуу. Наверное, и еще будет разговор. Я хотел бы сказать, что парень просто оступился… Он вообще немножко кисляй. — На лице Мадиса появляется улыбка, даже его зеленый глаз довольно дружелюбен. — Видите, он скуксился там в углу, готов сквозь землю провалиться. А я не прочь и дальше с ним работать… Но если ты, черт тебя возьми, еще… — поворачивается он к Рейну, — то я тебе не только перо куда надо вставлю, я тебя в каталажку посажу, вот что!
Фараон улыбается, но тут же гасит свою улыбку.
— Члены художественного совета свободны. А вы, Мадис Картуль, зайдите сейчас ко мне.
«Что это случилось с Фараоном?» — думает Мадис Картуль, усаживаясь в кресло в кабинете директора студии. Что-то ведь случилось, а то зачем бы ему вертеться возле шкафа, возиться с секретером; этот всегда такой самоуверенный человек что-то мешкает, копается, роется, как курица в навозе.
— О чем мы?.. — решается начать Мадис Картуль, достаточно долго просидев напротив пустого директорского кресла.
— О чем мы… о чем мы? — вдруг взрывается Павел Вара. — О том, что ты превратил съемочную группу в публичный дом! С какой-то костюмершей спутался. Роль ей дал… Выпей-ка вот да расскажи, что это у тебя там за бардак.
Чудеса. Директор капли в рот не берет, но на столе появляются два стакана, до половины наполненные коньяком.
— У меня печень, а тут еще, черт возьми, с тобой возиться приходится. Письма мне шлют!.. — Он отхлебывает из стакана, кашляет, кряхтит, краснеет. — Что там у тебя происходит? Я думал, ты человек уже немолодой, дисциплинированный, а ты там распутничаешь… Слушай, мужик, ты что, голову, что ли, потерял? Совсем потерял голову! — повторяет он и ослабляет узел галстука.
Теперь и Мадис Картуль покраснел. Он одним глотком осушает свой стакан, но не может выдавить из себя ни слова.
— Ну?
Наконец к Мадису Картулю возвращается дар речи. Он набирает полную грудь воздуха, поднимает глаза от пепельницы, набитой окурками, и вперяет их в безвкусный красный эллипс на цвета «блё жандарм» галстуке Фараона.
— Это самое… — начинает он и умолкает. — Ну, черт возьми, это… с тобой-то никогда, что ли, не бывало, чтобы молодая бабенка… это самое… ну… ударила в голову!
Долгое молчание.
И вдруг под сине-красным галстуком Фараона возникает диковинный звук, напоминающий воркование или кудахтанье. Мадису Картулю никогда не доводилось слышать смех этого сибирского гиганта. Подобный номер, наверное, вообще мало кому известен… Мадис Картуль с ужасом смотрит на своего шефа: это горная лавина с шумом и грохотом сметает все на своем пути. А под горой озеро, нет, скорее, болото с оконцами чистой воды, и трясина эта с чавканьем, с бульканьем заглатывает низвергающийся камнепад. И этих громыхающих лавин Мадису приходится выдержать целых три.
Когда раскрасневшийся Фараон вновь обретает способность издавать человеческие звуки, он затягивает узел галстука, наверное, для того, чтобы не возникло новое стихийное бедствие, и тихо говорит:
— Ну ладно, давай кончай с этим делом. — Затем какое-то мгновение изучающе разглядывает Мадиса и добавляет: — Или, если ты совсем уж круглый дурак, женись! Но чтобы я больше об этом распутстве не слышал! Теперь выпей еще глоточек и проваливай! Ах ты, старый баран!
На лестнице Мадис сталкивается с Тикербяром.