SQUAD. Час Пса
Шрифт:
– Откуда это? Кто принес? – Спросил Распоров у охранника.
– Да бомжара какой-то! Грязный как чёрт… С ним еще собачка была, маленькая такая. Вас искал… Но, вы не волнуйтесь, я их дальше проходной не пустил.
Гоша возвращался из редакции на автобусе, рассматривал скудные пейзажи за окном, а сам перебирал в памяти города, в которых когда-то бывал. В башке крутилась старая советская песенка.
Города, где я бывал,
По которым тосковал
Мне знакомы от стен и до крыш.
Снятся людям иногда
Их родные города -
Кому
Мы любим города, когда они любят нас. Если в них есть те, кто нас ждет. Любить нас – не обязательно, ждать – куда важнее.
Распорову подоспело крепко за пятьдесят. Что в балансе?
Жены сейчас уже нет, детей – еще нет, да и вряд ли они, учитывая затянувшееся отсутствие партнерши, появятся. Вся жизнь – профессионально она началась в семнадцать лет, даже раньше – прошла в газетных дежурствах, в редакциях и в типографиях, в летучках и в планерках, в командировках по стране и во всевозможных творческих упражнениях, поначалу на клавишах пишущей машинки, а потом – компьютера, ноутбука, айпода. Да, были у него когда-то полтора десятка собкоровских лет за границей, но, кроме престижных знакомств, литературных премий и журналистского опыта, существенного следа в душе они не прочертили. Правда, остались его книги, передачи на радио и на телевидении. Сохранилась и яркая память о прекрасных городах, где он жил и писал, где ждал любви и порой любил.
Париж, Рим, Аннеси, Флоренция, Барселона…
Завейску по многим причинам было бесконечно далеко до этого звездного ряда. Но после встречи с Торцевым и причаливания к редакции «Сенсаций» у Гоши появилось робкое предчувствие того, что этот город скоро перестанет быть для него чужим. Тем более что здесь располагалась скромная квартира дяди, полная всяческих тайн, сюрпризов и откровений.
Вернувшись в дом, который он все явственнее ощущал своим, Гоша открыл прихваченную по пути из «Сенсаций» банку родного «Жигулевского» и решил оживить дядин «видик», спрятавшийся на тумбочке под пузатым кинескопным телевизором. Судя по жирному слою пыли, этим агрегатом каменного века электроники давно не пользовались. Однако аппарат, благодарный за то, что ему, наконец, оказали запоздалое внимание, заработал. Пожужжал, прокашлялся и закрутил картинки, зафурычил звук. Эх, жизнь моя – кинематограф!
Гоша вставил кассету VHS, которая важно и медленно заглотнулась квакнувшим видеомагнитофоном. «Американский оборотень в Париже» (какое же дебильное название!). Ведь тот, кто этот голливудский «шедевр» ему прислал, наверняка преследовал некую цель… Однако никаких мыслей на сей предмет у Распорова никак не рождалось. Фильм – такие американские критики обычно причисляют к доступной чернокожим тинейджерам категории С – оригинальностью не отличался.
Юный симпатичный американский турист, судя по его чернявости, итальянец по корням, но при этом полный идиот в стиле «Америка – превыше всего», попадает летом в Париж. Отчаянный экстремал, он забирается глубокой ночью на Эйфелеву башню, чтобы побить рекорд в банджи-джампинге: сигануть с Небесной пастушки на резиновом канате. И тут – роковая встреча в стиле третьесортного Голливуда: одновременно с американцем-прыгуном на верхнем этаже башни появляется мистическая блондинка на высоких каблуках. Она деловито собирается послать всех далеко-далеко и кончить жизнь самоубийством, бросившись рыбкой из поднебесья вниз головой, но героический янки в последний момент спасает истеричную француженку. Девица, которую американский супермен с резинкой на поясе в благородном порыве ловит чуть ли не за пятку в метре от лужайки Марсова поля, благополучно смывается, оставляя в руках благодетеля лишь свою изящную туфельку.
Золушка с её средневековой романтической «жестью» и рядом не пребывает! Блондинка-зажигалка оказывается «лу-гару» – французским волком-оборотнем.
Гоша допил теплое, прогорклое пиво и выругался в сердцах. Идиотизм! Приспичило же какому-то кретину прислать мне этот бред собачий!
В расстроенных чувствах – все-таки битый час на эту хрень ухлопал! – Распоров сел рассматривать дядину подшивку. Всё подряд, согласно подсказкам закладок. Старые «думки» дяди Сени были куда интереснее и содержательнее хищных похождений американского вурдалака на берегах мутной Сены.
«Передвижение в Храме происходит только под знаком «К Порядку» и посолонь. – Это была вырезка из заумного, витиеватого ритуала. – Все передвижения в Храме производятся только с разрешения Трижды Могучего Великого Мастера и только в сопровождении Обрядоначальника… Знак «К Порядку и Восхищению…»
Восхищение порядком это по-нашему. Порядок от восхищения – тоже наше, родное… Голова Гоши отяжелела, глаза сомкнулись, и он упал свинцовым лбом на руки, сложившиеся на страницах в последнем усилии.
…Он был наполовину одет, наполовину обнажен. На шее болталась узловатая, грубая веревка. Один ботинок ему оставили, другой заменили безразмерной тапочкой, вязаной из соломы. В такой своеобразной обувке идти было неловко, тем более что на глаза надели плотную черную повязку. Однако сильная и теплая рука, положенная на его голое плечо кем-то идущим сзади, направляла его и придавала уверенность.
– Наклонитесь! Больше! Еще больше!.. Здесь очень низко! – произнес басовитый голос. (И шепотом, под сурдинку, чтобы было слышно лишь ему одному: «Только не падай, парень, на колени, не падай!»).
Гоша знал, кому принадлежал голос. Это был маленький, сухопарый человечек с длинными чёрными, – скорее всего, подкрашенными – усами и седыми бачками.
Полчаса назад он запер Распорова едва ли не в стенном шкафу, единственным освещением которого была свеча не то на алтаре, не то на маленьком ломберном столике. По стенам этого чулана, совершенно черного, были выписаны белым мелком гроб с костями, петух, колонны, скрижали…
– Вот вам бумага и перо для составления завещания! – сказал незнакомец, на голове которого была широкополая, старинная шляпа, а на бедрах повязан красный фартук-запон, украшенный перламутровыми розетками и золотыми цепочками.
Гоша был сражен всем этим ритуалом, словно собака, увидевшая чемодан, который хозяйка вела за собой на ремешке как на поводке.
– Профан, пора! Вас ждут страшнейшие, может быть, даже смертельные, испытания! И далеко не каждому суждено в них выжить, – предупредил через четверть часа усатый брат-эксперт и протянул Распорову пустую конфетную корзиночку. – Это для ваших личных предметов: ключей, денег, кредиток, колец… Как сказал раз и навсегда наш Спаситель: «Оставляйте металлы при входе в Храм». Пусть хоть что-то останется на память о вас близким вам людям. – И добавил с коварной улыбкой. – В случае вашей гибели…
Оптимист хренов!
На каком языке говорил этот человек, Гоша не понял. Но это и не важно, язык всё равно был прост и понятен.
– Завещание! Где оно?
Гоша, дрожащий от холода, который пронизывал в чулане его полуголое тело, протянул густо исписанный им лист бумаги. Брат-эксперт споро наколол его на клинок – не то меч, не то шпага.
– Наклоните голову, я надену повязку. Идем! Отныне только от вас зависит, как вы покажите себя в ожидающих вас странствиях… Кровь людская слишком ценна и дорога, чтобы проливать ее…