Спящие пробудятся
Шрифт:
Почтительней всех обращался к Бедреддину рыжеволосый кривоногий туркмен, как понял Бедреддин, табунщик или объездчик коней у одного из туркменских беев в Халебе. Однажды вечером он решился спросить Бедреддина о значении звезд и их сочетаний. Был он неграмотен, но небо знал отлично, как все кочевники, в особенности чабаны и табунщики. Только звезды именовал не по-ученому, по-арабски, а по-своему, по-тюркски. Неподвижную звезду, указывающую на север, звал Золотым Столбом, большой ковш из семи звезд — Семью Ханами, Зухру,
На последней стоянке перед Халебом Бедреддин, пообедав, вышел во двор караван-сарая. В стороне от источника табунщик чистил своего коня. Управившись с работой, подошел помыться. Глаза у него ввалились, будто провел он без сна много ночей.
— Завтра вечером отдохнем в Халебе, — приблизившись, сказал Бедреддин. — Аллах милостив.
Табунщик вытер лицо ладонями, огладил рыжую кольчатую бороду.
— Воистину, милостив, ваше степенство. Ничтожному туркмену даст на корм коню, почтенному мулле — на сытный обед.
Бедреддин всполошился. Как он был невнимателен! Заслушался собственным красноречием и не приметил, что собеседник голоден, не пригласил его разделить харч. Он кинулся в караван-сарай к Мюэйеду. Потребовал золотой динар. Мюэйед заартачился. Не оттого только, что жаль было золотого, а потому, что не годится путнику хвастать золотом. У них было всего двадцать золотых динаров, но вставший на путь разбоя лиходей мог погубить душу и ради одного!
Бедреддин был, однако, так возбужден, что Мюэйед, поворчав, сдался.
Табунщик сидел на корточках за воротами, прислонясь спиной к стене. Прищуренные глаза его глядели на рыжеватую степь в сторону Халеба.
Увидев протянутую руку Бедреддина и в ней золотую монету, туркмен встал, сложил на груди руки.
— Нет, досточтимый мулла, я его не заработал. А побираться, пока целы руки-ноги и есть голова на плечах, у нас мнят позором. Не обессудь!
— Но ты голоден. Преломи с нами хлеб!
Туркмен вскинул голову:
— Нет, досточтимый мулла. Наш род идет от серого волка. А у волка от голода голова не кружится. Завтра мы будем в Халебе.
Бедреддин настаивал. Табунщик усмехнулся:
— Спаси тебя Аллах, досточтимый мулла. Ты человек ученый, небось слышал: голод — источник понимания. А оно потребно не одним улемам!
Поклонившись, он решительно направился к воротам, давая понять, что разговор окончен.
Такой вот дикий попался туркмен. Даже не попрощался толком. В Халебе караван остановился на площади перед цитаделью. Покуда Бедреддин с Мюэйедом, задрав головы, глядели на стены крепости, вздымавшейся над городом, как неприступная скала, где гнездятся хищные птицы, табунщик исчез в толпе.
Приближаясь к Дамаску, услышали они, что в городе чума. Тех, кто вошел за его стены, никуда не выпускают. Купцы-дамаскины в тревоге заспешили домой.
Решили изменить путь: вместо Дамаска отправиться в Иерусалим, невзирая на опасность стать жертвой разбойников. Вместе с ними отправились и армяне. В пути к ним прибились застрявшие в придорожных караван-сараях еще несколько путников, в том числе две арабские семьи с женами и домочадцами, страшившиеся чумы больше, чем грабителей.
К вечеру второго дня, когда закат уже окровавил спины холмов и они спешили до темноты укрыться за показавшимися из-за поворота каменными стенами караван-сарая, сбоку из бурьяна взвились вверх веревочные змеи. Бедреддин с Мюэйедом очутились в придорожной пыли. Какие-то люди в бараньих шапках, с бородами, повязанными куском ткани, скрутили им за спиной руки, схватили под уздцы их лошадей. Армянские подмастерья от неожиданности взялись было за оружие. И тут же пали под сабельными ударами. С отвращением почувствовал Бедреддин, как беззастенчивые чужие ладони шарят у него за поясом, под мышками.
Им развязали глаза в глинобитном, похожем на конюшню помещении. Через открытую дверь в обнесенном стенами дворе виден был очаг с котлом на цепи. Слышались негромкие голоса. Где-то рядом хрупали и перебирали ногами кони. Пахло конским потом, дымом, полынью, вареной убоиной. На возвышении у дальней стены, тускло освещенной плошками с салом, сидели за трапезой трое. Один, по видимости главарь шайки, всмотревшись в лицо Бедреддина, приказал:
— Развяжите!
Сошел с помоста, раскинул руки и, приближаясь, воскликнул:
— Вот мы и встретились, досточтимый мулла!
Только тут Бедреддин узнал его: туркмен из каравана, расспрашивавший его о звездах. Вот тебе и табунщик!
Между тем тот продолжал:
— Не обессудьте. Ошибка вышла. Наши люди не могли вас знать! — Он обратился к разбойнику, стоявшему за спиной у Бедреддина: — Ступай скажи, чтоб им вернули все, что отобрали. И лошадей покормите как следует. — Атаман снова обернулся к пленникам: — А вы, досточтимые, не побрезгуйте разделить с нами ужин, добытый в не менее славных делах, чем подвиги беев и ханов.
Посредине трапезы снова явился давешний разбойник. Спросил:
— Что делать с остальными?
— Старик гявур и две молодухи нам пригодятся. А прочим, чтоб не брать греха на душу, дайте одежонку, отвезите за фарсах и пустите на все четыре стороны.
— Но молодухи — мусульманки. И армянский зодчий, хоть и христианин, а подданный государя Ислама, пребывает под его защитой, — вступился за попутчиков Бедреддин.
— Сдается, почтенный мулла, я уже вернул вам свой долг?