Спутники
Шрифт:
– Это не документ, – сказал Данилов.
– А что это? – спросила Васька.
– Как же ты с Украины очутилась тут?
– Приехали. Мы тикали от немцев. А они и сюда пришли.
– Родственники у тебя есть тут? – спросила Юлия Дмитриевна.
– Есть, – сказала Васька. – Сама бабуся. Так она не тут, а рядом, в Лихареве, вот туточко через ярочек, шесть километров.
– А ты зачем от бабуси ушла? – спросила Юлия Дмитриевна.
– Она у знакомых живет, а я не хочу. У них у самих хату спалили, живут в землянке.
– А отец, мать?..
– Мамы нема. Папа – не знаю где. На фронте. Слуху нема.
Васька сказала это так
– Я тебя возьму, – сказал Данилов, – только давай условимся: вперед не врать. Нету тебе семнадцати.
– Ей-богу есть, чтоб мне очи повылазило, – сказала Васька.
– А сколько говорила немцам, чтоб не угнали в Германию? – спросил Данилов, уже ознакомившийся несколько с порядками в оккупированных районах.
– Тринадцать, – отвечала Васька.
Данилов и Юлия Дмитриевна засмеялись.
– Вот это больше похоже на правду, – сказал Данилов. – Так тебя как звать?..
– Васка.
– Васька так Васька, – сказал Данилов.
Вещей у Васьки было: узелок в сером клетчатом платке и огромная старая мужская свитка на плечах, поверх платьишка, да худые сапоги.
– Что тут у тебя? – спросила Юлия Дмитриевна, показывая на узелок. – Может, оставишь?
– Ни, – сказала Васька, прижимая узелок к груди.
Она думала: что с нею сейчас будет? Дадут ли ей сперва поесть или сразу начнут обучать, как лечить раненых? Но Юлия Дмитриевна повела ее в простой товарный вагон. Сперва она попала в какой-то закоулок, где за загородкой были поросята. Два – чисто вымытых, сытеньких. Посапывая, они жевали. «Чисто как, – подумала Васька, – навозом даже не смердит». Юлия Дмитриевна отворила низенькую дверь, и Васька очутилась в более просторном помещении. По стенкам висели большие банные шайки и стиральные доски. Вдоль двух стенок стояли металлические столы, а у третьей находилась непонятная штука – вроде большого шкафа, выкрашенная зеленой краской, с тонкими трубами. Сбоку был укреплен большой градусник. Человек в белом халате, заложив руки за спину, стоял и смотрел на градусник. «Доктор», – подумала Васька.
– Сухоедов, – сказала Юлия Дмитриевна, – кончите халаты, позовите санитарку, пусть обработает эту новенькую. Ты посиди, девочка.
И ушла. Васька села на табурет. В вагоне было жарко и пахло чем-то кислым.
Ваську качнуло так, что она чуть не слетела с табурета. Она удержалась, ухватившись за металлическую доску стола.
«Бачь, поехала!» – подумала она.
На столе лежал ворох синих одеял. Сухоедов перебрал их, сказал: «Девятнадцать», – вздохнул и посмотрел на Ваську. Васька решила, что пора завязать разговор.
– Дядечку, – спросила она, – а чого с ними будут робить?
– А запхаю вон туда – и все, – ответил Сухоедов, рассматривая бойкую девчонку: «Куда такое дите?»
– Для чого? – спросила Васька.
– Парить.
– Для чого?
– От микроба.
– Дохнут?
– Дохнут как один.
Васька помолчала.
– Дядечку, – спросила она погодя, – а для чого я тут сижу?
– Очереди дожидаешь.
– Куда очереди?
«Прыткая! – подумал Сухоедов. – Шпингалет, а туда же, разговаривает!» Вслух он ответил мрачно:
– А вот через двадцать минут выну халаты, тогда ты пойдешь.
– Куда? – спросила Васька.
– Куда! Туда. В дезинфекционную камеру, – и Сухоедов принялся откручивать и закручивать какие-то винты на зеленой штуке.
– Сколько градусов? – спросила Васька.
– Сто четыре.
Замолчали
– Дядечку!
– Чего?
– А если я не схочу?
– Мало чего ты не хочешь, – сказал Сухоедов. – У нас все, от доктора до кочегара, через эту музыку прошли.
Васька кивнула головой.
«Что ж, – подумала она, – если все прошли, то и я пройду и жива останусь». Ей захотелось поскорее влезть в зеленую штуку и посмотреть, что там делается.
Сухоедову стало жалко ее. Он сказал:
– Ты не бойся, девочка.
– Я, дядечку, не боюсь, – сказала Васька.
Ваське дали старый халат с оборванными завязками и кусок марли повязать голову.
Халат был длинен; Васька взяла ножницы, обрезала полы и подшила. Пришила завязки к вороту и рукавам. Увидав, как сестра Фаина повязывает голову, Васька и себе соорудила такой же тюрбан. Но Юлия Дмитриевна сказала:
– Повяжись прилично.
В санитарки Ваську, по молодости, не допустили, отдали дяде Саше помощницей и ученицей.
Ваське очень понравилось в вагоне-аптеке. Стены такие беленькие, как были в ее хатынке, которую спалили немцы. И все так чисто и красиво, боже ж мой!
Васька сидела в кочегарке, но и там было чисто и, главное, – очень тепло. А на дворе стояла сырая, холодная весна.
Дядя Саша учил Ваську:
– У нас пассажиры не простые, драгоценные пассажиры наши. Люди за нас с тобой здоровье утратили, слабые от потери крови, тепло любят. Наше дело проводницкое – обеспечить им тепло. Но – опять-таки: уголь зря не расходуй. Следи: когда нужно – приоткроешь топочку, закроешь поддувальце, а то наоборот. Трудности, бывают которые, приучайся перебарывать: казенная норма строгая, а при сильном морозе требуется шесть ведер угля на сутки, а то и все семь. Наше с тобой дело – обеспечить требуемое количество.
Требуемое количество дядя Саша обеспечивал так: приехав на станцию, брал ведро и шел воровать уголь. Станционная охрана хватала его и отводила к коменданту. Сообщали Данилову; он шел выручать дядю Сашу.
Заправив топку углем, Васька шла в тамбур и становилась у окна, выжидая, когда откроют дверь в обмывочную. Дверь открывали часто, и Васька видела этот белый рай с пальмой в кадушке, с блестящими штуками на стенах и с зеркальной дверью в перевязочную. На откидных стульях и на диване, покрытом белым чехлом, раненые ожидали перевязки. Тихо играло радио. Все было так ловко, так хорошо, так непохоже на то безобразие, которое окружало Ваську в дни оккупации…
Раненые были одеты одинаково в мягкие синие халаты; самые шумные здесь сидели смирно, не курили, чинно перелистывали журналы. Васька думала, что все они боятся Юлии Дмитриевны.
Юлия Дмитриевна приходила в перевязочную в шесть утра, а уходила в одиннадцать вечера. Васька как-то взялась считать, сколько раненых за день придет на перевязку: до обеда насчитала сорок шесть человек, а потом ей спутали счет… Перевязки начинались сразу после завтрака и кончались в девять вечера.
Иногда одновременно открывались дверь в обмывочную и дверь в перевязочную, и Васька видела Юлию Дмитриевну, широкую, в халате белее снега, с красным лицом под белой косынкой и с красными руками, поднятыми вровень с лицом, словно Юлия Дмитриевна грозила кому-то… Или Васька видела Юлию Дмитриевну, склоненную над перевязочным столом и делавшую что-то таинственное и мудрое…