Спутник 'Шаг вперед'
Шрифт:
Кедрин нажал кнопку - стена напротив засветилась, по ней потекли цифры, символы, замысловатые кривые... Кедрин прочитывал их, некоторые возвращал, и они, повинуясь движениям его лежавших на клавиатуре пальцев, проскальзывали в левый верхний угол стены и там застывали. Потом Кедрин пошевелился в кресле, отыскивая удобнейшее положение. Стояла тишина, только еле слышный непрерывный шорох доносился, казалось, отовсюду. Через полчаса Кедрин глубоко вздохнул, стащил шлем, выключил Элмо, провел рукой по волосам.
– Грубо говоря,
– Пять суток - это много.
– Пока у нас еще нет индивидуальных Элмо. Это впереди. Я в лаборатории не один...
– Об этом я не подумал, - огорченно признался Велигай.
– Может быть, транслируем данные в Ригу? На центр?
– Нет, - сказал Кедрин.
– Это я сделаю сам. Если даже и невыполнимо, то, во всяком случае, интересно.
– Вы любите рисковать?
– Без риска здесь нельзя. Конструкции не могут стоять на месте. Они должны совершенствоваться непрерывно. Иначе зачем мы здесь? Так что поднагрузим пещеру...
Он, усмехаясь, объяснил: комната и в самом деле была пещерой в толще гигантских вычислителей, скрывавшихся за стенами, потолком, под полом... Они стояли у окна, и Велигай слушал и глядел на подрагивающую от легкого ветерка листву, глядел странно: то ли ему трудно было поверить, что гигантские логические мощности кроются здесь, среди этих обыкновенных деревьев, таких спокойных и древних, то ли, наоборот, деревья казались ему странными они-то остались такими же, как и сотни лет тому назад, троюродные родственники человечества.
– Пещерные люди, как интересно!
– сказал Велигай и снова заулыбался. Кстати, а ваш второй пещерный человек...
– Андрей Коровин?
– Он не будет возражать? Он где?
– Он удрал в лес размышлять, - сказал Кедрин, - Вы понимаете, он здесь не может. Вообще-то он может, но, как только он начинает мыслить, моментально выключаются вычислители. Это у нас называется "Андрей-эффект". Стоит ему задуматься, как он нажимает аварийный выключатель рядом с его креслом - вот.
– Понятно.
– Я его упросил, и теперь он, когда ему хочется посоображать начерно без машин, - уходит куда-нибудь. Сегодня он ушел в лес - там тоже можно что-нибудь крутить в пальцах, вертеть. Минут через двадцать он вернется. Кедрин засмеялся, подмигнул Велигаю.
– Андрей войдет, сгибаясь под тяжестью новых идей, и кинется к пульту. Сегодня я дам ему поработать, а уж с утра...
– он взмахнул руками, сжал кулаки.
– Нет, чудесно, просто чудесно... Придется поработать - впору будет прилаживать к голове охлаждение. А Андрей...
Кедрин не успел досказать. Дверь распахнулась настежь рывком, словно сработал аварийный механизм. Нарушая все нормы поведения, кто-то остановился на пороге, поднял к потолку искаженное лицо, высоким голосом прокричал:
–
Потом шаги тупо, часто застучали по коридору.
II
На орбите Трансцербера никаких, происшествий. Капитан Лобов досмотрел очередной фильм, и теперь пьет чай, поглаживает щеку и поглядывает на ящичек, в котором, лежит бритва. Капитан Лобов бреется дважды в день. Он уверяет, что при искусственной гравитации борода у него растет в два раза скорее, чем на Земле.
Исследователи у приборов разделились на две группы и сидят спиной друг к другу. Спины одних явственно выражают уверенность в том, что Трансцербер уже где-то почти в сфере действия приборов. Спины второй группы - что Трансцербер существует лишь в воображении Герна. Что думает Герн, пока неизвестно. Герн не на орбите Трансцербера, а в Приземелье, на расстоянии девяти с лишним миллиардов километров от той точки - уже за пределами солнечной системы, - где находится в настоящую минуту "Гончий пес" капитана Лобова.
Инженер Риекст перестал прислушиваться и пошел осмотреть контрольную систему. Вероятно, он сделал это, вспомнив поговорку: "Лучше однажды увидеть, чем сто раз услышать".
Что касается пилотов, то каждый из них лишился двух пешек и одной легкой фигуры. Белые получили несколько лучшую позицию, но черные полны оптимизма и вскрывают центр.
Кедрин стоял не шевелясь. Его охватила оторопь.
Глаза Андрея были почти закрыты. Из-под век виднелись полушарие радужки и край зрачка: неподвижные, неживые и странно-внимательные. От них невозможно было укрыться, словно они нарисованы глядящими на него, Кедрина. Но страшнее была раздувшаяся, огромная, нечеловеческая вроде нога трупа.
Усилием воли, потребовавшим от него напряжения, Кедрин на мгновение оторвал свой взгляд от мертвеца. Он озирался, но не замечал будто ни лесной поляны, ни аграплана Службы Жизни, ни крошечного, только что выросшего домика, ни людей. Но одновременно он видел все это и никак не мог связать в сознании смерть своего сверстника и все остальное, оставшееся на Земле таким же.
И когда Кедрин опять встретился взглядом с глазами Андрея, то замахал руками, отгоняя от себя невыносимое, противоестественное видение, повернулся, побежал к привезшей его лодке плотно прижался к ее борту, словно кто-то собирался оторвать его силой.
Слепцов, глава института, как будто вовсе и не заметил его странных действий; он сидел неподвижно на траве, около лодки, смотрел на аграплан, и глаза его с каждой секундой становились все круглее.
Велигай, который, наверное, был невозмутим, разговаривал со стоявшими поодаль людьми в белой униформе Службы Жизни. При его приближении они перестали укладывать в аграплан какие-то ящички и свертки. Велигай что-то говорил, люди отвечали - порознь и все вместе, головы их были понуро наклонены, движения были движениями виноватых людей.