Спроси у Ясеня
Шрифт:
Потом тесчим ушел спать, жестко заявив:
— С меня хватит. Шестьдесят — возраст серьезный.
А Тимофей, хлопнув для бодрости еще одну уже в одиночестве, перешел к водным процедурам, то есть к мытью посуды, в страшном смятении и беспокойстве.
Чем дольше он мыл тарелки и вилки, тем сильнее трезвел, и пьяное его веселье сменялось постепенно почти мистическим ужасом. Что же он наделал, что же натворил такое?! Он же совсем не знает этого человека! С чего он решил, что можно довериться тесчиму? Ведь никакого сочувствия, даже
«Не пойдет он никуда», — повторил Тимофей про себя, пытаясь успокоиться.
Но заснуть в эту ночь ему было все-таки очень трудно. Первый раз в жизни такое: отлично выпил, закусил отлично — и не может заснуть. Вот чертовщина! А Маринка рядом храпела. Ох, если узнает — она ж его съест!
Наутро ему позвонили. С Лубянки. Холодный голос дежурного офицера объяснил, к какому подъезду прибыть. Тимофей сделался белый как молоко и совершенно потерял дар речи. Домочадцы ничего не заметили: с похмелья Тимофей, бывало, по-всякому выглядел.
Он сначала не хотел «лечиться» — все-таки дело такое, в солидную контору идти, некрасиво как-то… А потом понял, что без привычной дозы не дойдет даже до метро, и рыпил две рюмки коньяка.
Маринке шепнул уже перед дверью:
— Вызвали меня.
— Куда?
— Туда.
А пока ехал, даже не думал, что теперь с ним будет. Только одна мысль занимала Тимофея Редькина, поглощала полностью: «Как же они успели так быстро? Как это возможно? Как?»
Глава двадцать четвертая
— Вот одного я, извини, понять не могу: зачем ты «наружку»-то за ним установила?
Они сидели втроем на квартире у Тополя. Кедр раскуривал трубку, к чему пристрастился в последнее время с целью в очередной раз бросить курить, сам хозяин давил в пепельнице один за другим тощие бычки «Мор», похожие на пережаренную соленую соломку, а Верба досаживала пачку французских сигарет «Руаяль», в которых ментола было явно больше, чем табака.
— Я открываю окно, — объявила Верба. — Лучше умереть от мороза, чем от удушья.
— Ты не ответила на вопрос, — напомнил Тополь.
— Честно? — спросила Верба. — Сама не знаю. Это вы все, даже Пальма, действуете на основании логики, а я доверяю только собственной интуиции.
— Красивый способ, — похвалил Тополь. — Два месяца отслеживать все перемещения какого-то инженера в отставке, чтобы потом, случайно заглянув в личное дело своего тестя, обнаружить знакомую рожу!
— А сам-то! — обиделась Верба. — Снять наблюдение за Ольгой Разгоновой аккурат накануне поездки Зарайского в Старицу на ее машине, накануне убийства Шайтана. И потом те же два месяца робко наблюдать со стороны за службой безопасности господина Кузьмина, которого в итоге преспокойненько укокошивают, не спросив у нас разрешения. Спасибо еще Ольги
— А кстати, — спросил Кедр, — Клен не звонил? Что там новенького по делу Кузьмина?
— Звонил, — сказал Тополь. — Пока немного. Убили его ребята из «девятки». Сама по себе забавная тенденция Это уже не в первый раз идет отстрел бандитов под видом охраны важных лиц. Но самого Кузьмина! Это уже лихо. И неспроста. Платан внедрил нашего человека в фирму Кузьмина еще в ноябре, так что полная информация будет буквально на днях.
— Эх, Леня, Леня, — вздохнул Кедр, — ты как был совком, так совком и остался. «Полная информация», «буквально на днях»… Ты бы еще сказал, что вы «работаете над этим вопросом».
— Вот! — радостно подхватила Верба. — Женька на моей стороне. Ты старый совковый бюрократ, Горбовский, а еще других критикуешь.
— Ладно, дамы и мужики. — Кедр поднялся. — С вами хорошо, но мне пора. Держите в курсе. Надо еще до дома доехать, мальчику обещал сказку перед сном рассказать.
— Мне бы ваши проблемы, господин учитель, — прокомментировал Тополь. — Помнишь старый еврейский анекдот?
— Ага, — отозвался Кедр уже из прихожей, — если учесть, что именно мой наряд дежурит сегодня на Старой площади, проблемы у меня совсем смешные.
— Кедр, — крикнула Верба на прощание, — хочешь сюжет для сказки подброшу?
— Спасибо, не надо. Твои сказки, Танечка, мы оставим для контролера Семеныча.
В прихожей хлопнула дверь.
— Какого контролера Семеныча? — обалдела Верба.
— Веничка Ерофеев. «Москва — Петушки», — пояснил Тополь. — Классику помнить надо. Контролер Семеныч очень любил эротические истории, вроде сказок Шехерезады… Еще по чашечке кофе? Смотри, он даже не остыл.
Они посидели молча. Потом Верба спросила:
— Тебе не кажется, что мы слишком надолго ушли на дно?
— Кажется. Но, ты знаешь, вдруг обнаружилось, что со дна все детали просматриваются ничуть не хуже, чем с высоты птичьего полета.
— Точно, — согласилась Верба. — Только в ушах шумит, а потом от кессонной болезни глюки начинаются.
Тополь даже не улыбнулся.
— Скажи мне лучше, Татьяна, честно скажи, что ты сделала с Базотти? Старик третий месяц в себя прийти не может. Дела забросил, чужих не принимает. Даже нас! И на связь не выходит.
— Что я сделала с Базотти?! Да это он хотел меня трахнуть, только здоровьишка не хватило. По-моему, об этом знает уже вся желтая пресса Америки. Его там называют столетним председателем фонда Би-Би-Эс, а меня — юной фигуристкой из России. Жутко душещипательная история!
— Ты полагаешь, его кондратий хватил на сексуальной почве или от воспоминаний о Седом? Мы ни разу с тобой про это не говорили.
— Я думаю, — сказала Верба, — тут все сразу. Но к нему летал Анжей и потом мне по секрету сообщил, что Дедушка больше прикидывается больным. Тоже решил уйти на дно. Устал от всех и отдыхает.