Спроси себя
Шрифт:
— Люди! — обезумев, крикнул Каныгин. — Что же делать? Люди! Она умерла…
С кладбища Федор Степанович вернулся один. Когда на могильный холмик была брошена последняя горсть земли, Антонина не выдержала горя, сердце ее остановилось.
В доме Каныгина стало пусто и одиноко. И с тех пор всю жизнь он маялся на свете бобылем: однолюб был Федор Степанович.
В суд Каныгин явился рано.
В длинном коридоре было пустынно, только уборщица подметала пол.
— Чего дома не сидится? —
— Нынче мой дом здесь, — ответил Каныгин и вздохнул.
— А почему без милиции гуляешь?
Федор Степанович не ответил.
— За пьянку небось взяли? — допытывалась уборщица.
— Хуже.
— Хуже не бывает. Иди в сторонку… — Она умолкла, сочла, что высказала главное.
Каныгин ушел к окну и смотрел на город, шумно и говорливо начавший еще один трудовой день.
Бывали у него минуты, когда, забыв про свои печали, он сам с пристрастием допрашивал себя: «Может быть, не по праву занимаю я место технорука?» Люди рядом подобрались грамотные, ладные. Видно, время пришло потесниться ему, раз годами состарился. Но ведь, почитай, сорок лет, как он побратался со сплавом, до сих пор глаз его зорок, рука верна, все седые тайны и законы сплава ему ведомы. А все равно ничего не попишешь — уходи в общем порядке на пенсию.
От таких раздумий становилось жутко.
В зале суда публики было мало. Верно, погожий день уходящей теплой поры потянул людей на реку.
Судья Градова постучала карандашом по столу и обратилась к Каныгину:
— Расскажите суду, что вам известно об обстоятельствах дела.
Каныгин встал, но ничего не мог сказать — со стороны выглядело нелепо и смешно. Все нужные слова, приготовленные адвокатом и выученные старым сплавщиком, пропали, скрылись, будто их и не было вовсе.
— Оробел вот, — с сожалением сказал Каныгин. — А робеть-то не надо.
Чуть позже, когда первое волнение улеглось, он неторопливо заговорил о трудных днях, вызвавших аварию в Сосновке. Рассказывал технорук скупо, но из картины, рисуемой им, было видно, что все его распоряжения и поступки были продиктованы многолетним опытом и желанием победить стихию.
— Перетяга стала одной из главных причин аварии, — так он закончил свой рассказ и опустился на стул. И торопливо добавил, не поднимаясь с места: — Не могу признать себя виновным.
Градова начала допрос.
— Раньше ваша запань работала при высоких горизонтах воды?
— Было такое. Помню — в сорок восьмом году. Еще в пятьдесят втором. Да что там! Совсем недавно было — в шестьдесят четвертом.
— Какой был уровень?
— Четыреста двадцать.
Градова задумалась. Разные типы людей прошли перед ней за долгие годы работы в суде, и она никогда не доверяла эмоциям и сердечным привязанностям во время процессов, потому что была уверена — все это из области психологии и лирики, а не права. Показания Каныгина ее озадачили.
— Инструкция запрещает работать
— У нас такой закон: сплав ведут на устоявшихся горизонтах, — убежденный в своей правоте, сказал технорук. — Стало быть, если, к примеру, четыре метра — стабильный уровень, можно действовать.
— Во все годы, о которых вы говорили, сплав проходил успешно?
— Ясное дело.
Градова замолчала, собираясь с мыслями, а технорук, поняв ее молчание как предложение высказаться, заговорил:
— Вы сами посудите. Водомерный пост дает отметину четыре метра. Что делать? По домам расходиться? Зиму, весну трудились, вели заготовку леса, ждали сплавной поры, а глянули в бумажку — и домой. Так нельзя. — И, помолчав, добавил: — Так никак нельзя. Вот мы и работали. — И громко повторил: — Работали.
— Из ваших показаний видно, что вы возражали против установки перетяги. Я вас правильно поняла?
— Только так.
— Почему вы возражали?
Каныгин вдруг занемел от страха. Он ясно помнил, что уже говорил об этом. Почему же судья снова возвращается к этому вопросу? «Не иначе как хочет подловить», — решил Каныгин и посмотрел на адвоката. Но тот был занят своими делами.
Градова чутьем угадала, что подсудимый перепугался, и повела его к ответу с другой стороны.
— Вообще-то можно устанавливать перетягу?
— Были случаи, когда она спасала положение, — сразу отозвался технорук.
— Поточнее можно? — попросила Градова.
— Как вам сказать… Одному больному банки помогают. Другому — горчичники. А иной четвертинку с перцем пропустит, и простуды как не было. Так и здесь.
— Что здесь?
— Была бы наша речка метров на сто поуже, может, и обошлось. Но при таком размахе — гиблое дело.
— Кто предложил поставить перетягу?
— Главный инженер треста Бурцев.
Градова кивнула головой и спросила:
— Почему главный инженер настаивал на своем предложении?
— Про это надо его спросить.
— Вы считаете, что предложение главного инженера технически необоснованное?
— Да.
— Вы пытались доказать его неправоту?
— На своем настаивал, но убедить не смог.
— Почему не смогли?
— Было приказано ставить перетягу. Понимаете? Приказано было. И весь сказ!
— Следовательно, главный инженер воспользовался властью?
— Конечно.
— А почему вы как технорук не отказались выполнить этот приказ? Вы ведь понимали, что приказ неверный?
Каныгин помолчал, поставленный в тупик острым вопросом судьи, и неожиданно для самого себя признался:
— Испугался.
— Главного инженера? — уточнила Градова.
— Да нет, — вздохнул Федор Степанович. — Как вам объяснить… Мне ведь лет сколько? Я подумал: вдруг обманываюсь на старости лет? Ежели не прав?