Справиться с мечом
Шрифт:
Гоша разглядывал ложки. Казалось, он вот-вот начнёт выстукивать ими мелодию.
– И как часто вам доводилось, - вот и меня тот же вопрос мучает, -…ломать личность?
– Доводилось, - пожал плечами Мих.
– Этих скотов только в таком виде и можно было держать на троне.
Воцарилось молчание. Только Роксана спокойно накладывала себе какие-то кушанья. Георгий изредка украдкой на неё поглядывал.
– Я вас помню, - обратился он вдруг к Миху, - мы… вы… они? тогда сутки не могли выяснить отношения. Я думал - всё. Тогда я еще хотел жить и драться. Пьян был от вседозволенности - казалось, никто передо мной устоять не может. Оно так и было -
– Не только тёмные Владыки сходят с ума,- на парня Мих не смотрел, - рано или поздно непобедимость развращает почти любого Светлого. Я могу придержать, могу ускорить этот процесс - но остановить его мне ни разу не удалось. Срывались все - кто раньше, кто позже. Согласись, держать человека в непрерывном запое, чтобы он не рвался резать всех, кто на него не так посмотрел - не лучший выход. Был только один Владыка, который очень долго полностью сохранял себя и ушёл в почти здравом уме и твёрдой памяти. Но всё равно - почти.
Мы ещё поели. И ещё помолчали. Роксана подняла взгляд на Гошу и улыбнулась. Парень смутился и опустил глаза.
– Скажите, Георгий, - спросил вдруг Мих, - а ваши картины, они ведь здесь во дворце?
– А вы откуда знаете?
– удивился Владыка.
– Вы собирали обо мне информацию?
– Естественно, - ответил меч.
– Я обо всех Тёмных её собирал. Но про тебя я знаю и то, что девушка, у которой со стены ты снял эту тварь, погибла. Такого никогда раньше не случалось.
– Я догадывался, - обречённо ответил Гоша.
– Я помню, как взял его, а потом очутился здесь… Но я не мог вспомнить, как ушёл оттуда… Я его ненавижу, но не знаю, как убить. Поэтому я ждал вас.
– Прости, - Мих действительно извинялся, - я знаю из какой пропасти тебе пришлось выбираться. Я пришёл бы раньше, но боялся его спугнуть… И мне тоже до сих пор не понятно, как убить эту тварь. Так где твои картины?
– Есть в частных собраниях, - ответил Гоша, - но большинство во дворце, их очень много, я же, считай, почти все пятнадцать лет только и рисовал… Пришлось четыре зала оборудовать под галерею, ещё и достраивать пришлось. Обидно, здесь их мало кто увидит, боятся сюда приходить, но иногда всё же попадаются желающие посмотреть и купить. Но продавать надо всё же ценителям, а не подхалимам, хотя… Некоторые я продаю и подхалимам, всё-таки хочется, чтобы твою работу кто-то увидел. А что?
– Вы не могли бы показать их нам?
Странно, не замечал за Михом тяги к искусству. Впрочем, если вспомнить картину в доме Зинзивириэля. К чему клонит?
– Прямо сейчас?
– удивился Тёмный Владыка, - Я сам хотел вас пригласить, но думал завтра…
– Очень бы хотелось, - вежливо настаивал Мих, - Георгий, я очень вас прошу. Сейчас светло, всё должно очень хорошо смотреться.
– Хорошо, - спокойно согласился Гоша, - пойдёмте, только держитесь всё-таки от меня дальше, чем на четыре метра, мало ли что…
Мы шли по роскошным анфиладам мимо стражников с дубинками, мимо вышитых ковров и горящих факелов там, где в коридорах не было ни одного окна, первым Георгий,
– Великолепно, - восхитился Мих, - а дизайн тоже вы разрабатывали?
– Да,- ответил Гоша, и его голос эхом отдался в пустом помещении, - у меня была масса свободного времени.
Залов оказалось четыре. Мы обходили их один за другим, Мих и Гоша по-прежнему впереди, мы в отдалении. Злат шумно восхищался, пока Мих не приложил палец к губам. Фима молчал, но глаза его светились восторгом. Не могу сказать, что я тонкий ценитель живописи, но некоторые вещи были абсолютно гениальны. Что-то светилось мягкой душевной теплотой, от каких-то холстов веяло безысходным мраком, но факт - он создавали совершенно чёткое настроение. Пару картин я бы купил для интерьера своего дома - спокойные ровные пейзажи средней полосы, удивительно диссонирующие с большинством полотен - Гоша предпочитал абстракции, хотя попадались и портреты, и натюрморты. Мы шли медленно, Мих задерживался то у одного, то у другого полотна, а Гоша кратко излагал ему историю его создания. Миновав четвёртый зал, они развернулись и пошли обратно. Я даже по Третьяковке обычно бегаю галопом, а Мих чуть ли не по нескольку минут у каждой картины останавливается, разглядывает, еще и расспрашивает. Когда из первого зала он пошёл ещё на один заход, я чуть не взвыл.
– Скажите, Георгий, я правильно понимаю, что мотив вот этой жёлтой линии начинается здесь, теряется, выныривает, переплетается с голубой, а потом продолжается вот здесь?
Охренеть, мотив жёлтой линии в абстракции! Зато Фима как застыл у этого мотива с открытым ртом, так на следующий заход и не пошёл.
– Гениально, - выдохнул он, - так точно передать неуловимость плетения заклинаний! Переход одной составляющей в другую, взаимосвязь вербального и невербального, трансформацию пространства…
Пошли на третий круг.
–Георгий, а вот эта вещь, насколько она ранняя?
Ценитель хренов! Чего он добивается?
Фима все изучает мотив жёлтой линии. В полнейшем одурении. В глазах - восторг и вдохновение.
На четвёртый. Даже такой дурак как я уже может сообразить, что он не просто так ходит.
– Что вы говорите! С натуры или по памяти?
На пятом заходе посреди второго зала Мих вдруг остановился, стащил с себя куртку, отшвырнул к стене третьего зала и сказал:
– Георгий, ты помнишь, что я пришёл просить тебя о помощи? Помоги мне, здесь и сейчас, прошу тебя.
Они стояли слишком далеко, но я видел, как отступил на шаг Гоша.
– Прямо сейчас?
– спросил он севшим голосом.
– Я думал, у меня есть ещё хотя бы день…
– Прямо сейчас, - ответил Мих, - завтра дня может не быть.
Гоша молчал. Он долго молчал, опустив голову.
– Хорошо, - спокойно сказал он наконец, - я думал, может, этой ночью мне удастся написать портрет вашей спутницы. С огромным количеством косичек, - мне показалось, что ему даже удалось улыбнуться.
– Хотя бы набросок. Но нет времени, так нет. Что я должен сделать?