Сплоченность
Шрифт:
Эти слова отца не раз потом вспоминались ей. И чем больше она жила с Никодимом, тем больше сглаживались противоречия между ними, рождалось согласие в жизни. Вот и теперь она ничего не могла возразить ему, а то, что посоветовала убегать со двора, так и сама не могла бы объяснить, почему так сказала. Вернее всего, сказала в минуту страха. А если бы он согласился и бросил хозяйство на произвол судьбы, она упрекнула бы его за безразличие к добру.
Мавра больше не показывалась во дворе. Она почти все вынесла из хаты, из амбара. Некоторые вещи она зарыла в землю, кое-что отнесла в огород и спрятала там в кустах. Старшую девочку и сына-подростка
Оторопевший, он стоял посредине двора, нервно теребя бороду. Казалось, ни треск выстрелов на выгоне, ни голоса людей на улице — ничто не может вывести его из оцепенения.
— Убегай, дедушка! — крикнул какой-то партизан, пробегая мимо двора.
Никодим молча покосился на него.
В таком оцепенении он пробыл до тех пор, пока не увидел у калитки солдата в темно-зеленом мундире, пока не услышал над своей головой треск автоматной очереди.
— Рус партизан?! Партизан?..
Солдат почти упер в грудь Никодима свой короткий автомат. Глаза его горели, бешено шарили по двору, он тревожно всматривался под навес, в черноту открытых дверей сеновала и хлевов — не угрожает ли опасность оттуда? И, возможно, желая быстрей убедиться, что в этом дворе его не подстерегает смерть, он так люто напирал на Никодима.
— Я здесь хозяин. Вот мой дом. Я никс партизан.
Во двор вбежало несколько гитлеровцев. Один из них, в форме офицера, подскочил к Никодиму, а остальные рассыпались по двору. И сразу же из хаты донесся звон посуды, посыпалось стекло из окон, из сарая послышалась кудахтанье кур, а под навесом, забившись в валежник, завизжала подстреленная собака.
В нос Никодиму ударило гарью, он заметил, что из-за деревьев, окружавших двор, повалили клубы дыма. Горела деревня, и над ней в воздухе стоял треск и гул. Дым все больше и больше заслонял небо, сизой пеленой заволакивал улицу, двор, удушливо щекотал в горле Никодима. «Вот и конец всем надеждам, рухнуло все», — мелькнуло в его голове. Но не о хозяйстве в эту минуту приходилось думать. Припертый к стене хлева офицером, толстым, с синим шрамом на лице, Никодим должен был думать сейчас о том, как спастись от смерти.
— Где партизаны? Говори! Показывай!
— Пан, откуда же я знаю? Здесь их нет.
— Не прикидывайся, свинья! Говори, где они прячутся?
— Не знаю. Дел я с ними не имею, сам прячусь от них. У меня, кроме хозяйства, никаких забот. Греха никакого не имею перед вами. Сами видите, убегать даже не стал…
— Скажешь, где партизанские стоянки? — лютовал офицер.
Он схватил его за бороду и стал дергать. Но что мог рассказать Никодим? Он только стонал и просил пощады. Офицер пинал его, бил по щекам, стрелял возле его ушей. Убедившись в бесполезности своего допроса, а может, ему просто надоела эта возня, он сильным ударом повалил Никодима на землю и сплюнул.
— Смилуйтесь… За что?..
— Свинья! — снова сплюнул офицер.
— Куда его, господин обер-лейтенант? — спросил солдат, стоявший рядом с офицером.
— Туда же! — крикнул обер-лейтенант и вышел со двора.
Солдат ударом в спину поднял Никодима с земли и, толкая прикладом, погнал на улицу, по которой двигались повозки. Никодим шел, шатаясь, словно пьяный. Перед его глазами дым разбегался страшными разноцветными кругами.
В конце деревни их обогнало несколько солдат и полицейских. Они бежали по выгону
— Что? Догнали? — послышался от одной из повозок голос того офицера, который бил Никодима.
— Капут ему, господин Рауберман, — ответил детина в форме полицейского. — Автомат мой исправный.
Конвоир подвел Никодима к продолговатому хлеву, стоявшему на выгоне. Ворота были открыты, возле них стояло несколько солдат и полицейских, внутри же хлева толпилось человек тридцать бугровцев. Это были женщины и дети, среди них Никодим неожиданно заметил Мавру с ребенком, видимо, ее нашли в блиндаже. Взглянув на мужа, Мавра громко заплакала и рванулась ему навстречу. Ударом приклада в плечо один из солдат отбросил ее назад. Только тетерь Никодим понял, зачем его привели сюда. Он слышал, что оккупанты в захваченных деревнях загоняют людей в какое-нибудь помещение, запирают его и потом поджигают. При мысли об этом Никодим весь сжался, лицо его покрылось холодным потом.
В этот момент к часовым у ворот подскочил полицейский.
— Нужен один мужчина!
— Зачем, господин Бошкин?
— Вы же видели сами… Возчик сбежал — нужна замена.
— И не поймали?
— Пуля поймала.
— Кого же тебе дать? Видишь, одни дети и женщины.
— А где тот старик, которого Рауберман только что отослал сюда?
— Да вот он.
Полицейский повернулся и, увидев Никодима, скомандовал:
— Марш!
Он подвел его к повозке, стоявшей на обочине улицы.
— Пристраивайся к обозу. Головой отвечаешь за то, что везешь. И не вздумай убегать, как тот…
Никодим молча взял вожжи. Он пристроился к обозу и, держась за грядку повозки, обессиленно шагал по пылающей деревне. На повозке поскрипывали тяжелые ящики с боеприпасами.
Выехав за деревню, Никодим оглянулся: над его двором полыхало высокое пламя. Огонь охватил и крышу хлева, в который оккупанты согнали женщин и детей.
Ноги у Никодима подкосились, в голове помутилось. Чтоб не упасть, он схватился за тяжелые ящики и животом повис на них.
7
Ручей, вытекавший из лесных болот, за долгие годы проложил глубокий след через поле, до самой деревни. По обоим берегам его густо разрослись кусты ольховника и лозняка.
По этим зарослям дружинники незаметно дошли до леса. Здесь на минуту остановились, посоветовались и, выбрав наиболее короткий путь, зашагали дальше. Потребовалось немного времени, чтоб пересечь небольшой, около сотни гектаров, лес. Прислушиваясь к близкой стрельбе, дружинники шли молча, настороженно. Когда замелькали просветы опушки, Ковбец повернул влево, ввел людей в густой ельник и остановился.
В это время в стороне затрещали сучья, раздвинулся ельник и к ним вышел среднего роста, широкоплечий, полнолицый человек.
Одет он был в кожаную куртку, цветом напоминавшую еловую кору. На боку у него была брезентовая полевая сумка, поперек груди висел автомат.
Выглядел партизан солидно, и Надя слышала, как Вася Корольков восторженно шепнул ее отцу:
— Кто это? Видать, самый главный тут?
— Это Перепечкин! Что он выделывал когда-то в Калиновке. А теперь — командир отряда. Тебе все диво, а я с ним, может, чарку выпивал, — похвастался Макар Яроцкий и, нарочито громко кашлянув, уставился на Перепечкина: ему хотелось, чтобы тот немедленно обратил на него внимание.