Сплоченность

Ткачев Микола Гаврилович

— Можно? — нарушил раздумье Камлюка звучный голос.

У входа в палатку, пригнувшись, стоял Платон. Лицо его при неярком свете лампочки казалось особенно смуглым. Широкие черные брови с изломом лохматились, на правой щеке виднелось красное пятно, очевидно отлежал. «Спал малый богатырским сном», — подумал Камлюк и, шагнув к Платону, протянул руку.

— Здорово, орел!

— Доброго утра, Кузьма Михайлович! С приездом! Как там моя Москва?

— Живет и крепнет на радость нам, на страх врагам, — отвечал Камлюк и, жестом пригласив Платона сесть, продолжал: — Вам;

москвичам, надо быть поскромнее, когда говорите о Москве не с москвичами. В таких случаях, чтобы не обидеть не москвичей, лучше употреблять слова «наша».

— Учту, Кузьма Михайлович, — весело ответил Платон, заметив светлую улыбку на лице Камлюка.

— Привет тебе от отца и матери.

— Вы виделись с ними? Как же вы их разыскали? Ах да, я вам когда-то называл адрес.

— Не запомнил. Гарнак все устроил, известил их. Они приходили ко мне.

— Ну, как они там?

— Молодцы! Отец на фрезере по три нормы в день дает, а мать гоняет составы в метро. Здоровы, бодры… О тебе, разбойник, рассказывал, какие ты тут штуки откалываешь.

— Вы бы только поосторожнее, а то мать сна лишится.

— Не бойся, учел. Обо всех острых моментах — после войны… — Камлюк немного помолчал, потом попросил: — Расскажи о своей вчерашней разведке, только подробно.

Платон нахмурился, посерьезнел. Растревоженному рассказом о Москве, о родителях, ему, казалось, трудно было сразу переключиться на другое. Однако нужно было, и он начал:

— В Подкалиновке стояло подразделение фашистов. Теперь его там нет, переброшено на железную дорогу… Нас было двое: я и Пауль Вирт. Почти полдня мы пробыли у этой деревни. Сидели в придорожных кустах и ждали, надеясь перехватить какого-нибудь гитлеровца. Много групп проезжало — мы пропускали. Наконец, после обеда показался из Подкалиновки один пеший. Ну, мы ему и скомандовали руки вверх. Он оказался связным, нес почту из подразделения. С ним я подробно побеседовал, расспросил, куда ему нужно сдавать почту, какой порядок сдачи, вообще разузнал все, что надо было. Обстановка подсказала, как действовать дальше. Словом, я обменялся с пленным одеждой, оставил его под охраной Пауля, а сам — за сумку и в Калиновку… Отыскал штаб, отдал письма и потом около часа шатался по городу.

— Как же ты узнал о Поддубном?

— Разговор о нем не сходит у фашистов с языка. Хвастают, что, мол, разбили партизан, что даже одного из их вожаков захватили. В самом штабе мне удалось услышать, что Поддубный в гараже райисполкома… Я — к зданию исполкома, стал тереться вокруг и там неожиданно увидел Надю.

— Так-так, дальше.

— Она в другом положении, нежели Поддубный, числится там, как угнанная. Работает при офицерской столовой.

— Злобич знает об этом?

— Знает, что она захвачена, а об остальном — нет. Говорят, затосковал комбриг.

— Еще бы!

— Я стоял возле столовой. И вдруг увидел ее, она несла воду. Что делать? Не выдержит, думаю, разволнуется, когда увидит меня, невольно может наделать беды. Я отвернулся, отошел немного, но она узнала. И какая молодчина! Не вздрогнула и виду не подала, только приблизилась ко мне, остановилась на минутку, как

бы для того, чтобы поменять ведра в руках, и шепотом рассказала обо всем.

— О чем?

— Что Поддубный в гараже, что его допрашивают, пытают.

— Еще что?

— Что за полчаса до моего появления она отправила к нам свою подругу.

— И добралась девушка сюда?

— Представьте — добралась… Только я и Пауль пришли в лагерь с пленным — и она следом за нами… Ольга Скакун.

— Я знаю ее. Надо будет с ней поговорить.

Камлюк с минуту сидел задумавшись, потом остро глянул на Платона и нерешительно спросил:

— А скажи, есть, по-твоему, какая-нибудь возможность выкрасть Поддубного. Понимаешь меня? Без боя. Ты, например, сделал бы это со своими хлопцами?

— Нет, Кузьма Михайлович, не берусь. Не страшно погибнуть, страшно дело провалить. Когда-то в сказках и романах я читал, как выкрадывали людей, но здесь…

Камлюк только улыбнулся и сказал:

— Все, орел. Иди отдыхай. Скажи, чтоб прислали ко мне Ольгу Скакун.

С луговины донесся рокот мотора — самолет улетал в Москву.

9

Злобич приехал в штаб соединения в полдень. На опушке он соскочил с коня и, передав его Сандро, зашагал к лагерю. На ходу отряхнул с ватника пыль, поправил ремни портупеи.

У шалашей и палаток было людно. Кто чистил оружие, кто приводил в порядок обмундирование, кто читал письма и газеты, привезенные ночью самолетом, а некоторые просто сидели или лежали на траве. Но во всей обстановке было что-то не совсем обычное, — люди выглядели озабоченными, сдержанными. Лагерь был молчалив и насторожен, тишина нарушалась только шелестом сосен да треском костра на кухне.

Злобич быстро шел по тропинке к штабу и вдруг услышал, что его кто-то окликает. Он оглянулся — от дальнего шалаша к нему почти бегом спешил Ковбец.

— И ты уже здесь? — задержав шаг, спросил Злобич. — Каким образом так быстро?

— Прямо со станции. Я прибыл только что. Приехал, а тут для меня такие новости. Нашлись, наконец, мои эвакуированные! Не зря я, значит, пуд бумаги извел и так бомбил Бугуруслан.

— Получил письмо?

— Да. Жива и здорова моя смуглянка, — сиял Ковбец, доставая из кармана письмо. — В Сибири, в деревне работает. И дочка жива-здорова. Гляди, где бы я мог очутиться, если б не отстал тогда от поезда… Вот какая новость, Борис.

— Хорошая новость. Рад за тебя, дорогой. Будь другое время, не вредно бы по такому поводу и пропустить по мензурке… — усмехнулся Злобич и, помолчав, хотел было уже идти.

— Борис, — снова остановил его Ковбец и, подойдя ближе, сказал уже другим тоном, осторожно и грустно: — Стало известно, что Надя и Сергей в городе. Платон там был. И Ольга Скакун оттуда добралась. Слышал?

Злобич стоял неподвижно.

— Надя при столовой работает. Бошкин заставил.

— Та-ак, вот и выяснилось то, что было неясно, — перевел дыхание Злобич и, чувствуя, как у него внутри все огнем запылало, отвернулся. Он постоял с минуту задумавшись, потом решительно зашагал дальше.