Список

Лим Юлия

Я вернулась в класс, раскрыла молнию рюкзака и стала искать косметичку. Она точно лежала здесь, под хламом из салфеток, оберток от конфет и кучи запасных ручек.

Из-за соседней парты донесся смех.

– Не это ищешь, Долохова? – противный писклявый голос принадлежал Люсе.

Людмила для нее – слишком громкое имя, по сравнению с прекрасным произведением Пушкина³.

Обернувшись, я увидела в ее цепких лапках косметичку, обернутую в черный пакет. На нем еще поблескивали темно-желтые

буквы в местах, где покрытие не отвалилось. Точно, моё!

– Отдай.

– У тебя слишком хорошие джинсы, чтобы я могла позволить тебе разгуливать в них на людях, – хихикнула Люся.

Правильно, тебе-то в таких не походить, корова жирная!

– Послушай, мне нужно немного женской солидарности. Просто не будь такой вредной, – я с трудом удержалась от того, чтобы назвать ее стервой.

Терпеть не могу, когда люди сглаживают острые углы вместо того, чтобы сказать правду, но в этот момент я и сама была вынуждена использовать этот прием.

– Ох, надо же, я вредная, – она оглядела своих подружек и через мгновение они вместе уставились на меня. – Может, тебя и кофты лишить?

Люся кивнула в сторону моей парты. Я поспешила схватить одежду и повязать ее на поясе. Не хватало только таскать на своей заднице изображение «японского флага»⁴.

Наваляла бы Люське по полной, но пришлось сдержаться. На нас уже с интересом пялилась половина класса, и мне не хотелось заострять внимание на том, что у меня «потоп».

– Ладно, – стиснув зубы, выдавила я.

Взяв мобильник, отправилась в туалет и заперлась в кабинке. Этот телефон достался мне на местной барахолке за пятьсот рублей. Самое дорогое приобретение до прекрасных белых джинсов. Но если сейчас мне никто не поможет, они потеряют всю свою новизну, и две с половиной тысячи рублей улетят в унитаз.

Номер Дарьи был недоступен – на работе. Когда она валяется дома, то всегда готова поболтать, а сейчас настали тяжелые времена, раз она даже днем выключает мобилу. Дарья говорила, что не хочет, чтобы на работе пронюхали о ее втором телефоне. Мол, она может утратить доверие работодателя, а потом к ней будут плохо относиться коллеги. Я не осуждала ее, но про себя не могла звать этих людей как-то иначе, кроме как сутенер и проститутки. Меня совершенно не смущала «профессия» подруги, в конце концов, все мы люди, и она зарабатывала деньги, как могла.

Искусав губы в порыве нервозности, я набрала любимый номер.

– Чего? – полуравнодушный голос Тараса дал понять, что он либо со своими на деле, либо занят чем-то более важным.

– Ну…мне нужна твоя помощь, – я кашлянула, чтобы выбить из себя неловкость. Кто еще в своем уме будет просить парня принести прокладки в школу? – Сможешь сделать кое-что?

– Что?

– У меня стырили прокладки, – я опустила голову на свободную руку и закрыла ей глаза, чтобы было не так стыдно. – ЧП, Тарас. Если ты мне не поможешь, джинсы можно будет выкидывать.

Он помолчал несколько секунд.

– Свои не поймут.

Нельзя, – сказал он.

Такой тон означал железное «нет». Когда Тарас говорил кратко и добавлял в конце «нельзя», это было нашей шифровкой. Перед тем, как начать встречаться, мы условились, что я не буду спрашивать его ни о чем подозрительном, если он сам не расскажет. А раз нельзя, значит, нельзя.

– Сходи в медпункт. Я сворачиваюсь, – добавил Тарас.

Он отключился до того, как я успела ответить. Блин, теперь тащиться по узким коридорам, а скоро звонок…черт возьми. Как же это все не вовремя!

Тарас молодец, напомнил про медпункт, но мне было обидно. Когда ждешь поддержки от близкого человека, о левых медсестрах думаешь в последнюю очередь.

Убедившись, что никто не подкарауливает меня возле дверей туалета, я прошмыгнула в коридор, сбежала по лестнице и добралась до медпункта.

Сильно пахло лекарствами и растворами, которыми обычно очищали приборы и кабинет. Когда состояние бабушки стало ухудшаться, я надышалась всем этим в больнице, но, как ни странно, от ненавистного аромата не тошнило.

– Здравствуйте, – я заглянула в помещение без двери, изолированное съемной перегородкой.

Ее соорудили из шторы для душа и палки, расширяющейся и цепляющейся концами к стене. Бюджетный вариант, напоминающий, что даже если школа хорошо спонсируется сверху, все равно будут места, до которых деньги не дойдут.

– Да-да, проходите, – медсестру звали Екатерина Ивановна.

Полноватая женщина с миловидным лицом, большими добрыми глазами, но хитрым взглядом, производила положительное впечатление при первом знакомстве. В дальнейшем она оказывалась куда проще и неприятнее.

– У меня протечка, – сказала я как можно более ровным голосом, чтобы не выдать своего волнения.

Екатерина Ивановна от души засмеялась, наклоняясь на скрипящем деревянном стуле и протягивая руку к ящику.

– Давненько у нас такого не было. Что, Долохова, совсем за менструациями не следишь? – ее голос звучал ласково, но фальшь чувствовалась за версту.

Она вовсе не собиралась по-дружески подколоть меня или попытаться утешить шуткой. Медсестра обожала упрекать молоденьких девочек по поводу и без повода. Если одна «слишком тощая», другая – «отъела бока». Третья «слишком рано отрастила грудь», – как будто это преступление для подростка, – а четвертая «недоразвилась в ее-то годы».

Медпункт прославился, как место страданий: в него приходили за помощью для тела, а уходили с разбитой душой. Я смотрела в эти темные глаза и видела в них холодную зависть. Зависть разведенной женщины, судя по следу от кольца на ее безымянном пальце. Помню слухи о медсестре: у нее не могло быть детей. Поэтому она отрывалась на нас, чужих детях, соизволивших явиться на свет.

– Календарь веди, Долохова, – Екатерина Ивановна покачала головой, протягивая мне спасительную упаковку. – Еще и в белых джинсах пришла. Спроси у бабушки, как женщины в ее время с подобным справлялись.