Спиридонова досада
Шрифт:
Его цепляния Парфен больше претерпеть не смог; сказал, одернувши рубаху:
– Я те сщас... отпущу услугу! Отыскался мне - духовник - через трубу проник. Ступай, пса своего исповедуй. Спроси, пошто он у тебя калачи лопает, когда многие ребятишки от лебеды пухнут. Али, по твоим понятиям, ты тем самым создателю услугу творишь?
Да. Стыдил козюлю [Козюля - гадюка] Савва, когда она его кусала... Сумел-таки Спиридон напустить яду в деревенский покой: зашуршал травленый народ. Каждый посчитал полезным сунуться до Улыбы
– Ой, Парфен, Парфен... смотри со всех окон: кабы на твое на чудо не позарилось бы худо...
– Кабы черти деньгой с тебя спросили, холера б с ними. Мы бы за тебя всею деревней выкуп наладили. А ежели поганые пожелают получить твоею душой?!
– Ить оне всю твою жисть пустят насмарку.
– Ишо Заряною могут оне взять...
Это уж люди потом упреждали Улыбу.
А тогда, зимою, Кужельник первым поднялся с лавки. Поднялся и повелел всем остальным:
– Довольно расспросов. Пора бы увериться, что Парфен Нефедыч тот самый человек, которому даже во сне одна только правда видится. Ить он мог бы нам наврать, что за это время в Москве побывал, и мы б ему поверили...
Потянулись тогда едомяне из хаты, один только Спиридон придержался у порога. Знать, душонка его, злонравием изъеденная, не могла уже не крошиться.
– Ты это - Парфен Нефедыч, - сказал он с подговорчивостью в голосе, - как только - чего ежели забрезжит сомнительного... не мучайся долго - меня кликай... прямо через заплот - я накарауле буду. Я это... бабкой своей ишо в зыбке заговорен. Вот у меня и ладанка, - вынул он из-за пазухи вкатанный в гутаперку клок седых волос, прицепленный на крепкий гайтан.
– Она у меня каку хоть заваруху бесовску развеет...
Чем мог ответить Костроме Улыба? Гнать взашей? Так тот и сам догадался кинуть ладанку за рубаху и выскочить на улицу. Не догонять же его Парфену.
Спиридон Кострома за долгих два месяца, знать, основательно создал в себе Улыбу мертвецом. Столько, знать, силы потратил он на это создание, что теперь не хватало ее в целовальнике сотворить обратное.
Может, и стоило Парфену догнать в обсказанный вечер целовальника во дворе да снабдить его сторонней монетой? Хотя бы для того, чтобы еще в зародыше отсечь, ради самого же Костромы, пупувину того события, которое произошло через лето - осенью.
А может, и правильно, что не догнал. Однако тем же вечером Улыба сказал Заряне:
– Не поглянулся мне допрос. Не лучше ль было бы подохнуть на Шептуновской елани...
– Ну, вот тебе, - отвечала Заряна, - запели гуды на чужие лады... Радоваться надо, а он носом подхватывает. Господь не выдаст, свинья не съест
Она, Заряна Улыбина, насчет всякой напасти понимала так, что и господь в нас, и сатана в нас; не выпускай-де из себя ни того, ни другого, и проживешь на свете человеком.
Недавний Парфен соглашался с нею, а вот теперешний...
Дело в том, что теперешний
– Степан, - окликает его Парфен, - не до Дементия ли Лыкова бежишь?
– До Дементия, - остановится тот.
– Не намерен ли ты в извоз упряжную лошадь просить?
– Намерен. А чаво?
– Станет тебе Дементий Буланку давать, откажись.
– Пошто?
– Дорогою ляжет лошадка.
– Спасибочки. Не возьму.
И не возьмет.
А Буланка и в самом деле укладется. Только на собственном дворе. Для Дементия Лыкова такое горе не больно велико - у него целый табун гривами полощет. А каково было б Степану?
Как-то, перед майской грозою, почуял Парфен беспокойство насчет избы Котенкиных. Побежал. Хозяин на пахоту собрался. И жену с собой снарядил. Малых ребят в хате стоит запирает.
– Захар, - шумит ему Парфен, - ты бы лучше дома остался. Сердце мое вещует...
Остался Захар. А часом гвозданула молния прямо в кровлю; резной петух на коньке мигом распустил огненные крылья. Так Захар Котенкин успел того петуха с крыши согнать. А то чо было бы - подумать страшно.
Осенью большая ярмарка наметилась в уезде. Накануне Кострома прибежал до Парфена. Понадобилось ему подлизаться до Улыбы, чтобы узнать: выдержат ли колеса, ежели ему вздумается на телегу не одну, а две сорокаведерные бочки со хмельной брагою водрузить?
Улыба ответил Спиридону:
– Колеса выдержат; не лопнули б бочки...
– Чо ты меня пугашь?
– захохотал Кострома.
– Али на выручку мою завидки берут? У меня ж не бочки - крепости турецкие!
Укатил Кострома до ярмарки. Но не успел он версты три-четыре до торгов докатить - подвернулся ему на дороге этакий Добрыня-богатырь.
– Продай битюга [Битюг - конь, тяжеловоз], - привязался он до Спиридона.
– Сколь хошь дам.
Ломовой жеребец Костромы не мог не поглянуться тому детинушке, поскольку были они друг дружке под стать: и в кость, и в масть сумели совпасть.
Целовальник и не думывал лишиться своего красавца, но торги затеял. Да такие горячие, что распалил Добрыню до белого каления. А напоследок и предлагает ему:
– Ежели, - говорит, - с этого места до торговых рядов, взамен мово ломовичка телегу с поклажей упрешь, тогда... будь по-твоему.
Ну чо? Взяли, выпрягли жеребца; детина - оглобли в руки, башку в хомут и попер. Да так лихо попер, что Костроме пришлось впробегушки пуститься. Хорошо, что при нем имелся работник - было кому битюга доглядеть. Одному бы Спиридону - хоть разорвись.