Спин
Шрифт:
Последнее до меня дошло не сразу.
— Обширный биологический ландшафт? Что, больше Земли? — сдуру пролепетал я, сам себя не понимая.
Снаружи полностью стемнело. Речь Джейсона то и дело прерывали конвульсии, неартикулированные звуки, выкрики, которые я не упоминаю в данном повествовании. Время от времени я проверял его пульс, ускоренный, но слабеющий.
— Гипотетики, — говорил Джейсон, — в состоянии манипулировать временем и пространством. Доказательства тому вокруг нас. Но создание временного кокона не исчерпывает их возможностей. При помощи
С новыми планетами, с искусственными планетами, созданными по продуманному плану. Это путешествие мы можем совершить мгновенно и безболезненно… проникнуть по звеньям, мостам, структурам, созданным гипотетиками, собранным из вещества погибших звезд, звезд нейтронных… если это возможно… Конструкции, буквально пронизавшие время и пространство, протянутые терпеливо, постепенно, мгновенно, через миллионы лет…
Кэрол сидела с одной стороны кровати, я с другой. Во время конвульсий я придерживал его плечи, Кэрол гладила его по голове, когда он замолкал. Глаза его сверкали, отражая свет свечи, он пристально глядел куда-то в неведомые нам дали.
— Спин-оболочка на месте, она работает, мыслит, но временная функция истекла… завершена… Мерцание — попутный продукт процесса выхода… Теперь оболочка стала проницаемой, так что сквозь нее может проникнуть в атмосферу что-то большое…
Впоследствии стало ясно, что он имел в виду, но тогда я склонялся к мысли, что он впадает в помешательство под влиянием перегрузки, обусловленной его связью с сетью гипотетиков.
Конечно же, я заблуждался.
Ars moriendi ars vivendi est — умение умирать составляет искусство жизни.
Прочитал я эту фразу вскоре после окончания медицинской школы, в период прохождения интернатуры, и вспомнил, сидя возле кровати Джейсона. Умирал он, как и жил, в героическом усилии постичь, понять, освоить. Его дар миру — плод этого постижения, не запертый семью замками, а свободный, открытый.
Нервная система Джейсона разлеталась вдребезги, разрушаемая не воспринимавшими этого разрушения гипотетиками, а у меня в памяти всплыла другая картина. Давным-давно, когда он катил вниз с холма на Бантам-Хилл-роуд на моем допотопном велосипеде. Я вспомнил, как умело, с почти балетной грацией он управлял разваливавшейся на куски машиной, пока уже не осталось ничего, чем можно было бы управлять, пока он сам не стал игрушкой скорости и баллистики, пока порядок не превратился в хаос.
Тело его — а он ведь стал Четвертым, не забывайте — тонкая машина. Оно не сдавалось, умирало трудно. Около полуночи Джейсон уже не мог говорить. Он выглядел испуганным, уже как будто проявилось в нем что-то нечеловеческое. Кэрол держала его за руку, повторяла, что он дома, в безопасности. Не знаю, слышал ли он ее. Надеюсь, что слышал.
Вскоре глаза его закатились, мышцы расслабились. Легкие судорожно втягивали воздух чуть ли не до утра.
Потом я оставил его с Кэрол, нежно гладившей его голову и шептавшей ему что-то, как будто он мог ее слышать. Я не заметил, что солнце взошло не вспухшим красным шаром, а ярким и совершенным, каким оно и было до снятия «Спина».
Четыре миллиарда лет от Рождества Христова
Я оставался на палубе, когда «Кейптаун-мару» устремилась в открытое море.
Вместе с нами, убегая от хаоса и пожаров, Телук-Байюр покинула еще дюжина судов. Все они ринулись к выходу из акватории, создав реальную опасность столкновения. Большинство из них — мелкие суденышки сомнительной репутации и регистрации, вне зависимости от объявленного пункта назначения направлявшиеся в Порт-Магеллан. Их хозяевам и капитанам было что терять, в случае если кто-нибудь вздумал бы рыться в судовых документах и сопоставлять их с грузом.
Мы с Джалой стояли рядом, вцепившись в поручни, и с тревогой следили за залихватским маневром ржавого каботажника, отвалившего от задымленного берега и направившегося нам наперерез. Оба судна тревожно загудели, палубная команда «Кейптауна» настороженно следила за кормой, к которой быстро приближался нос хулигана. Тот, однако, в последний момент успел отвернуть, и мы с Джалой вздохнули с облегчением.
Судно вышло на морской простор, качка усилилась, и я спустился вниз, к Ине и Диане, находившимся вместе с остальными эмигрантами в кают-компании команды. Эн сидел за столом рядом с Иной и родителями. Все они выглядели неважно, с физиономиями цвета свежего салата. Диане с учетом ее ранения уступили единственное мягкое сиденье. Рана ее перестала кровоточить, и она уже успела сменить одежду.
Через час спустился вниз и Джала. Он тут же крикнул, призывая всех обратить на него внимание, и произнес очень яркую речь, которую Ина для меня перевела:
— Если выкинуть все цветастые похвальбы, суть в том, что судно в порядке, он передает от капитана привет и обещание, что качка должна прекратиться если не сегодня вечером, то завтра к утру. А до той поры…
В этот момент Эн, сидевший рядом с Иной, схватился за нее, и его вывернуло прямо ей в подол. Я подумал, что Эн прекрасно проиллюстрировал, что будет происходить с пассажирами «до той поры».
К концу второго дня, когда стемнело, я вывел Диану на палубу. К темноте палуба пустеет, можно без помех любоваться звездами. Мы нашли местечко между сорокафутовыми контейнерами и кормовым мостиком, где можно было поговорить без помех и без свидетелей. Море притихло, звезды сияли над вентиляторами и антеннами радиостанции и радара, как будто подвешенные на судовом такелаже.
— Ты еще сочиняешь свои мемуары?
Диана, конечно, имела в виду чипы и карты памяти, бумажные блокноты и листки, которые она видела в багаже наряду с цифровой и фармацевтической контрабандой.
— Не так часто, — ответил я. — Сейчас это не кажется столь важным. Меня больше не мучает зуд в руках.
— Или больше не боишься забыть.
— Пожалуй.
— Чувствуешь себя иначе? — улыбнулась она.
Я новичок в четвертом. Она — нет. Рана ее уже закрылась, остался от нее лишь шрам, следующий округлости бедра. Способность ее тела к регенерации меня поразила, хотя подразумевалось, что я наделен такой же.
Улыбалась она, потому что я раньше постоянно донимал ее этим вопросом, имея в виду, конечно, чувствовала ли она изменения в своем отношении ко мне.