Спи ко мне
Шрифт:
Есть где-то на задворках Вселенной маленькая галактика. Крошечные звёзды зажигаются там, когда кто-то где-то «делает любовь». Потом гаснут. И снова зажигаются. С точки зрения Вселенной, это совсем бесполезная, никчёмная, безалаберная галактика. Но что если именно она питает энергией жизни все миры, сколько их ни есть?
Наташе хотелось подольше поваляться в постели, потому что нет ничего правильнее в этой жизни, чем лежать вот так, обнявшись, прижимаясь друг к другу. Но неугомонный Рыба вылез из-под одеяла, накинул свой костюм о тысяче тысяч крючков,
– А теперь показывай мне свой дом.
– Да ты уже всё видел, – лениво отозвалась Наташа. – На кухне был. В гостиной был. Даже на балконе был. Это – спальня. Есть ещё совмещённый санузел, потом покажу. Там ничего интересного: ванна, душ, туалет и стиральная машина. Такая штуковина, которая одежду стирает.
Рыба от неожиданности обрушился на краешек кровати. С наскока ему было не постичь, как можно объединить в одном помещении такие разные функции.
– Наверное, этот совмещённый узел очень велик по площади? – осторожно спросил он, поднимаясь на ноги.
Наташа высунула из-под одеяла ступню, на глаз прикинула длину ванной комнаты, отмерила её ребром ладони.
– Вот отсюда, смотри, и дотуда, где нога моя торчит.
Но Рыба уже увидел под потолком связку металлических трубочек разной длины и, потянувшись к ним рукой, спросил:
– А это что такое?
– Музыка ветра. Ветер подует – она забренчит.
Рыба набрал в лёгкие побольше воздуха и, как волк, решивший разрушить кирпичный домик Наф-Нафа, изо всех сил принялся дуть на трубочки. Послышался нежный тонкий перезвон.
– Музыка… Чтоб её ветром унесло! – с восхищением произнёс он, когда затихли последние звуки.
«Дитя познаёт мир», – подумала Наташа и выбралась из постели.
Рыба уже рассматривал висящую на стене коллекцию современной каллиграфии в небольших металлических рамках.
– Это узоры? Или древний язык? – спросил он.
– Это подписи художников, – пояснила Наташа
– Художников? – Рыба с сомнением оглядел экспозицию и даже понюхал ближайшую картинку. – Этот уж точно не художник!
– Людей, которые рисуют картины. У нас их называют художниками. А у вас? Есть же какое-то специальное название для этой профессии?
– Рисовальщики, – тут же сказал Рыба. – Среди них есть мастера, а есть – художники. Но почему подписи такие большие? И где картины, к которым они сделаны? Обычно у нас…
– У нас тоже обычно рисовальщики подписывают картины. Иногда подписи получаются очень красивыми. А иногда выходят даже лучше, чем сами картины. Иной художник… мастер, я имею в виду, долго думает, как бы ему этак выделиться. Если он художник – ну, в вашем смысле художник, – он выделяется своим стилем. У нас на работе есть такой смешной чувак – Гогога. Вот уж точно художник! Что бы ни нарисовал – ни с кем не спутаешь. А у кого нет узнаваемого стиля, тот совершенствует подпись. Это заметил один галерист. С его лёгкой руки подписи некоторых художников… рисовальщиков… стали отдельным видом искусства. Мне больше всего нравятся вот эта и вот
Рыба внимательно рассмотрел все подписи. Потом указал на одну, ничем не приметную, и сказал:
– Это – художник.
И почтительно склонил голову.
– Надо же. А стоила так же, как и остальные. Надо бы купить пяток его работ, пока галерист не пронюхал и не взвинтил цены.
Рыба переместился к книжному шкафу и осторожно снял с полки пластмассовый шар с заключенным внутрь крошечным Кёльнским собором – ещё один старый Светкин подарок.
– Это для чего?
– Это ни для чего, просто украшение. Если потрясти его вот так – пойдёт снег.
Наташа осторожно забрала у Рыбы шарик и встряхнула.
– Но ведь так не бывает! – сказало познающее мир дитя. – Снег идёт в горах, а не в городе!
– Да что ты говоришь? – усмехнулась Наташа. – Месяца через два я тебе покажу, как снег изумительно может идти в городе, не спрашивая твоего разрешения.
– Снег? Настоящий, белый, холодный? – у Рыбы загорелись глаза.
– Белый, настоящий, холодный, – заверила Наташа. – Если бы я могла, я бы сейчас заказала снег на дом! Но, увы, у нас пока такой услуги не предусмотрено. Так что придётся тебе потерпеть.
– А это что висит? – спросил Рыба и снова подошел к кровати.
– Ловушка для снов.
– Для меня?
– Нет, для снов вообще. Ну, считается, что она ловит хорошие сны. И отгоняет плохие.
Рыба внимательно рассмотрел перья и камешки, привязанные к незнакомой игрушке, проверил на прочность суровые нити, натянутые на самый большой обод, и вдруг продел между ними пальцы.
– Рыба попала в сети, – сказала Наташа и замолчала. Рука была похожа на хищного паука, притаившегося в центре своей паутины, а не на беспомощную добычу. Тут же Наташино воображение нарисовало огромное – в два человеческих роста – колесо с натянутыми внутри тонкими прочными верёвками, и запутавшегося в них Рыбу, пришпиленного к этой конструкции на манер человека Леонардо.
Рыба высвободился из сетей и строго сказал:
– Это не ловушка. Просто так называется. Давай обойдёмся без ловушек.
Наташа пожала плечами.
Напротив кровати, в нише между стеной и книжным шкафом, висела пыльная гитара.
– Старинная база связи? – восхищённо спросил Рыба и осторожно дотронулся до лакированного корпуса.
– Это гитара. Смотри.
Наташа сняла инструмент со стены, сдула пыль. Взяла пару аккордов, подкрутила колки. Подстроила. Ударила по струнам и запела:
– «А я сажаю алюминиевые огурцы, о-о! На брезентовом поле! А три чукотских мудреца…» Тьфу, не помню уже ни хрена.
– Можно? – Рыба потянулся к гитаре, присел на кровать, осмотрел и ощупал струны и корпус. Наташа подумала, что он сейчас споёт ей серенаду, и непременно на испанском языке. Но Рыба не думал петь или хотя бы играть. Он, кажется, вообще не понимал, что держит в руках музыкальный инструмент.
– У вас такая штука есть? – спросила Наташа. – Умеешь ею пользоваться?