Спевка
Шрифт:
– Слушайте! Начинать всем в piano: * верую во единого бога отца... Говорим, чтоб всякое слово было слышно; бас ворковать, вот так: Вюрую ву юдюнаго буга утца... Павел Иваныч! куда же вы смотрите?
– Я-с?
__________
* Piano - негромко (ит.).
– Нет, я-с. Для кого же я говорю? Ах, создатель мой! Так вот: начинать в piano, дишкант, не оттягивать! Слышите? "Им же вся быша" - раскатить! всем рассыпаться врозь!.. раздайся! разлетись! "им же вся быша"... понимаете? Петька! смотри сюда! "И воскресшего в третий день по писанием" с конфортом * . "И седящего одесную отца"... Fortissimo ** - Иа-а! Это что значит? Слышите? Слава, могущество, сила...
__________
* Conforto - с силой (музык. Термин). (Примеч. В.А. Слепцова.)
** Fortissimo - очень громко (ит.).
все разрушается... "Его же царствию не будет конца..." Конца - опять раскатить и сейчас же замри, уничтожься! Изобразить эту... эту, как ее? премудрость, величие, бесконечность. Бас, взять верха! Рассыпься на триста голосов! Тенор, виляй; одна октава гуди!.. Дишкант и альт: тра-ла-ла лала... стой!..
Регент так увлекся изображением того, как надо петь, что вскочил со стула и, вообразив себе, что все это так и было, как он рассказывал, стал уже махать руками и поталкивать под бока теноров, отчего они начали сторониться. Бас равнодушно нюхали табак, а дисканта и альта, закрывши нотами лица, фыркали и щипали друг друга. Наконец пение началось: все откашлялись, переступили с ноги на ногу, помычали немного и вдруг грянули: "Верую во единого бога отца..." Регент стоял в средине, уставив глаза куда-то вверх, покачивал головой и водил рукой по воздуху.
– Стой! Стой! Не так!
Певчие остановились.
– Что вы как коровы ревете? Бас! Павел Иваныч! Я вам что говорил? Точно с цепи сорвались: Прежде всех вя-ак... Кустодиев! Что же вы-то смотрите? А еще из духовного звания. Разве так можно?
Кустодиев - здоровенный, красноглазый бас, с шершавыми растрепанными волосами, нахмурившись, смотрел в ноты и ничего не отвечал.
– Вот ведь вам что хочешь толкуй - вы всё свое. Стыдитесь! Кажется, не маленькие; пора бы понимать. Ведь у вас свои дети есть. Им еще простительно, - продолжал регент срамить басов, указывая на дискантов.
Кустодиев что-то заворчал.
– Что-с? Ну-с, опять сначала! помните, что я сказал: говорком, баса, не рубить, не рубить!
– кричал регент, когда певчие снова начали "верую".
– Павел Иваныч, что вы рычите? Кого вы хотите испугать? Митька, не гнуси!
"...бога истинна от бога истинна, рожденна, несотворенна..."
– Legato * оттяни! Брось! Бас, расходись! Павел Иваныч, трубой!.. "Им же вся бы-ша-а!.." Что ж вы стали? Ах ты боже мой! Что мне с вами делать? А глядите же, глядите сюда! На мне ничего
__________
* Legato - связно (ит.).
не написано...- кричал регент, отчаянно тыкая пальцем в ноты.
Певчие уныло смотрели на него; вновь поступивший альт, бессмысленно вытаращив свои косые глаза, пугливо приседал и прятался за других. Регент начинал горячиться. В это время кто-то из дискантов дернул другого за ухо, и вследствие этого между ними сейчас же началась ссора.
– Иван Степаныч!
– жаловался один из самых задорных, - с Митькой петь нельзя, он все сопит-с.
– Митька!
– Чего изволите?
– Ты что делаешь?
– Я - ничего-с, - отвечал новый альт.
– Я те дам - ничего. Стань сюда! Ты у меня будешь баловаться. О господи! Вот мука-то! Зачем вы сюда ходите? А? Скажите на милость! Хороводы водить - сели девки на лужок? Ах, боже мой! Петька, сыщи трубку!
Регент опять начал ходить по комнате и взъерошивать себе хохол. Дискант бросились за трубкой и по этому случаю опять устроили драку; остальные певчие разбрелись по комнате.
– Полоумный черт!
– ворчал про
– Право, черт. Что выдумает!..
В углу сели два баса и один тощий, чахоточный тенор.
– Я, братцы мои, - говорил один из басов, - нынче четыре службы отмахал. Вот как! В горле даже саднит. Как драл, то есть ни н что не похоже. У вздвиженья у ранней пел; там отошлая к успению: Милость мира еще захватил. Потом позднюю у знаменья да на похоронах апостола читал. К знаменью пресвятыя богородицы очень уж Кузнецов просил. "Приходи, говорит, беспременно: мы дьякона допекаем; пособи!" ну, и допекли же мы его. То есть так мы этого дьякона разожгли - мое почтенье! Он выше, а мы ниже. Он, знаешь ты, старается вонмем повыше взять, чтобы евангелие не с октавы начинать, потому голосишко плохонький, а мы как хватим слава тебе, господи целым тоном вниз, он и сел. "Во время о..." - и подавился. С первого слова задохнулся как есть. А Кузнецов, черт, стоит, богу молится, точно не он; так-то усердно поклоны кладет. Я просто чуть не лопнул со смеху. Батюшка гневается... Боже ты мой! Дьякон после евангелия пришел на клирос и говорит: "ну, уж, говорит, дай срок: я тебе механику подведу". А что он ему сделает? Наплевать.
– Что ж батюшка-то смотрит?
– спросил чахоточный тенор.
– А ему что? Он говорит: я, говорит, за этого дьякона никогда заступаться не намерен. Ну, значит, и валяй!
У окна еще одна кучка. Несколько человек обступило одного тенора и расспрашивает его о похоронах.
– Ну, что же, весело было?
– Что и говорить.
– Чайных-то много ли дали?
– Что чайных? До чаю ли тут! Купцы сначала всё сидели так, смирно, всё больше про божественное, о смертном часе всё рассуждали, а потом это как набузунились, - бабы-то, знаешь ты, по домам разошлись, - купцы сейчас в трактир; и нас туда же - песни петь. Что тут было! Ах! То есть, я вам скажу, не роди ты мать! Мальчишек даже всех перепоили. Одной посуды что побито страсть! А сирота-то, сирота, что после купца покойника остался, - с горя да в присядку. "Валяй, кричит, барыню! Вот, говорит, когда я праздника дождался!.." Всю ночь курили; "преподобную матисивуху" раз десять заставляли петь. Нынче утром в осьмом часу домой вернулись. Вот мы как!
– Да, брат; это похороны, - не без зависти заметил один бас.
– Это не то что как на той неделе мы чиновника венчали. Эдакая подлость! Только успели вокруг налоя 3 обвести, сейчас спать. Скареды-черти! Хоть бы по рюмочке поднесли; даже на чай не дали. Сволочь!
– Как вам не стыдно!
– срамил между тем регент одного тенора.
– Вы, кажется, не в кабак пришли: не можете себе пуговиц пришить, спереди всегда у вас расходится...
– Ну, по местам! По местам!
– снова раздается голос регента, кончившего распекание.
– Куликов! "Тебе поем". Дишкант, не шуметь!
Певчие опять стали в кучу; регент сел за фортепьяно.
– До-ми-ля. Pianissimo * . Раз!
– Те-бе по-ем, те-бе бла...
– Стойте! сколько раз мне вам повторять? Что вы делаете, а? Что вы делаете? я спрашиваю. Скворцов, что вы делаете?
Скворцов задумался.
__________
* Pianissimo - очень тихо (ит.).
– Как что? Пою-с.
– Что вы поете?
– Тебе поем-с.
– А я вам говорю, что вы дрова рубите.
Скворцов улыбнулся.
– Что вам смешно? Смешного ничего нет. А за жалованьем кто первый? Вы. Э-эх, дроворубы! Сколько раз говорено было: тенор, не рвать! Нежнее, вполслова бери: ве-ве-фо-фем, ве-ве-вла-во-фло-фим... А то: теб-беб поем теб-беб... на чт это похоже? Опять сначала! "Тебе благодарим" - тенор, капни и уничтожься! Альт, журчи ручейком! Дишкант, замирай!